Лодка

Я высмотрел ослепшими глазами

Последнюю холодную весну:

Тяжёлый лёд торосил берегами,

Деревья шли, шарахаясь, ко дну.

Троеперстие

Радуница

Шелестит Елабуга. Лабухи-сверчки

Прославляют радугу, пагоду реки…

Непогода радует, прядает ветла,

Растопил я задолго печку добела.

Стадо колокольчиков – на воды и вброд,

По дороге кольчатой – пыль за поворот…

Радуницу празднуем: распекаем блин,

Ряженые, красные, разные… Аминь.

"Там в Австралии вашей, наверно, жара

и лафа – не опишешь пером,

а в Москве стало хуже, чем было вчера,

правда, лучше, чем в тридцать седьмом".

Булат Окуджава

"В Сибири пальмы не растут..."

Всеволод Иванов

"Скоро Россия будет труп.

Убирайся на Запад, кто не глуп".

Василий Филиппов, май 1985 г.

***

Проблема доверия в России уходит корнями глубоко в исторические пласты XX в. Кризис его традиционно объясняется «темным прошлым», слабым правосознанием, отсутствием общественного договора (например, относительно репрессий и «пирровой победы») и сохранением в постсоветском обществе вполне советских автоматизмов сознания: «габитуса доверия» [1] и «ментальности» [2].  

Я сторож собственному аду,

Рассыльный призрачных миров,

Я взял у вечности в награду

Дорогу, как вязанку дров...

С. Пахомов

«Я сторож собственному аду...» Этими словами мне хочется начать предисловие к сборнику стихотворений Пахомова Сергея.

***

После 32-х часового полудрема в подвешенном состоянии – мягкая посадка наудачу в первое стоящее такси. Только на расстоянии полуметра от земли мерная тряска пробуждает ощущение координатных перемен.

Видишь?! Всего-навсего 12 часов земного и 20 – небесного существования способны перевернуть с ног на голову основы самой сути самоуверенного мира: воззрение, понимание и ощущение 23-х летней выдержки.

Навстречу, шагая с левой, спешат по правой пешеходы. Зима в разгаре, раз льют холодные июльские... Ветра и воды демисезонного Океана гонят седую волну к солнцу, к лету, к декабрю. 

Наверно, всё-таки человек никогда не перестаёт начинаться для самого себя, даже если у него совсем уж земного времени не остаётся. Всегда остаётся для себя в статусе открытия – даже наработав массу, казалось бы, рутинизированных практик, - хотя бы, например, потому, что в любой момент их тщательно сплетённая сетка может оказаться прорванной и обнаружить полное своё бессилие. Да и без этого тоже: сетка, на самом деле, очень тонкая, сквозь неё вечно просвечивает Неосвоенное, а уж в дыры-то, в зазоры-то её как сквозит. - Может быть, человек – это вообше начало по определению. Не замкнутая структура, а разомкнутая. Не отрезок, а луч.

А ещё Новый год, как всё, с терпеливой регулярностью повторяющееся, накапливает и сберегает в себе смыслы и чувства, пережитые в связи с ним, как будто вполне случайной, в разные времена. От их чрезвычайной накопленности и отшлифованности повторением Новый год голографичен, он - просто оптический прибор для рассматривания собственной жизни. Смотрю в этот золотой шарик и вижу – глубоко-глубоко, до семидесятых. Нет, чуть глубже: помню Новый 1970-й в детском саду (голубое атласное платье, мальчика Серёжу). Собранное вместе, удерживаемое вроде бы вполне формально, всё это даёт чувство цельности прожитого, контакта со всей жизнью в целом. Регулярно повторяющийся праздник – это о том, что ничто не уходит. 

(Хроническое) чувство своей недостаточности, по существу, навязчивое стремление расти-расти-расти – явно от страха смерти, от тоски её. Это их приемлемая для самолюбия маска. Кажется: если я буду ещё больше, ещё-ещё больше, ну ещё-еще-ещё больше… - так, может быть, и переупрямлю небытие, не пролезу смерти в пасть – и не умру?

Начитавшися в ФБ упрёков, неявных и явных, тем, кто подводит итоги года и пишет, какой он был прекрасный, вспоминая свои маленькие радости и маленькие достижения на фоне лучше-бы-не-знать-чего, как будто ЭТОГО и нет, вместо того, наверно, чтобы выть в голос или хоть деликатно промолчать, думаю я вот что. 

Люди не могут и не должны ни думать, ни чувствовать одними только историческими (Историческими) категориями и масштабами, иначе бы нас всех разорвало давно. Когда бы мы ограничивались одним только апокалиптическим ужасом, основания к которому не прекращались весь этот год и не намерены, - мы бы все тронулись умом, потому что это нечеловеческое по самому своему устройству. Это как в открытый космос без скафандра. Штука ещё и в том, что весь этот смертный ужас не только не обесценивает то маленькое человеческое счастье, которое у нас есть, он делает его ещё дороже.

Бедный старик, он, всякий раз принимает меня за сиделку. Вот и сегодня – взглянул строго, приложил ладонь к уху и стал «звонить» сыну.

— Алё! Гошка? А у меня тут сиделка. Хорошая. Это ты прислал? Ну, спасибо тебе. – Он кладёт «трубку» и сидит так некоторое время, уставившись в пространство.