Не успевая с текстом (ну, теперь-то я его уже дописываю - один из срочных), не поехала в Переделкино на встречу с Вячеславом Вс. Ивановым. Он-то, конечно, ничего не потерял от моего отсутствия средь многих, а я лишилась очередного крупного глотка жизни - и переделкинского воздуха, и переделкинских пространств, являющихся в снах наяву, можно даже глаз не закрывать, и переделкинских сосен (и стала, конечно, меньше на всё это - необретённое).

На иконе окна

I

Вечер зимний и тёмный – ни иголки, ни зги,

Средь сыпучей позёмки шелест звёздной лузги.

На вершине утёса недостроенный тёс,

Стынет дальнее плёсо в небывалый мороз.

А ещё думаю о том, что важно – для полноты жизни, для чего ж ещё – как бы то ни было, любым мыслимым образом наладить отношения со своим несбывшимся. Войти с ним хоть в какое-то взаимодействие. Позволить ему хоть как-то участвовать в своей, совсем (вроде бы) другим занятой, жизни, дать ему хоть какое-то (ино)осуществление, иновыговаривание, инопроживание. Дать ему войти на собственных незаменимых правах в полноту сбывшегося – не теряя своего «несбывшегося» статуса, вот ведь что. Существующее как ресурс, как резервуар и запас всего, что в сбывшееся не вместилось, как источник напряжений и внутренних событий – пусть как ресурс и работает.

Большой зеркальный карп 

Восточнее лугов, заостровья левее доступен, если глаз твой не вооружен,

Большой зеркальный карп... Стрекозы бронзовеют, где клирос камышей, где берег, как амвон.

Большой зеркальный карп - зеленое зерцало кувшинковых листов. Я помню жадный рот,

Ловящий комаров, открытый, как забрало, как в бабушкин подвал междоусобный вход.

 Два русских писателя, описывая встречу русского человека с западной культурой, используют один  образ – гречневую кашу.