Русская проза ХХ века. Николай Николаевич Зарудин (1899—1937)

 Это нам только кажется, что все самое значительное в русской прозе и русской поэзии прошлого века нами если не прочитано, то «слышано».

Не думаю, что имя Николая Зарудина знакомо многим.

В семидесятые годы я, например, прочитал роман абсолютно неизвестного мне писателя, Николая Зарудина «Тридцать ночей на винограднике», и уже при первом чтении (я потом перечитывал роман через несколько лет, проверяя первое впечатление), я понял, что читаю одно из самых значительных произведений советской литературы – лирико-философское повествование редкого эмоционального и интеллектуального напора, исповедь постреволюционного поколения.

Из выступления на вечере Геннадия Калашникова в Культурном центре «Нового мира» 22 марта 2018 г.

Относительно недавно любители поэзии отмечали в Булгаковском центре юбилей Калашникова, и вот эта, только что вышедшая, книга естественно воспринимается тоже как юбилейная, то есть подведением предварительных итогов поэтического пути.

Но странная в этом отношении книга получилась. С одной стороны, основной корпус ее стихов составили стихи новые, написанные после стихов книги «Звукоряд», и это значит тогда, что перед нами новая книга стихов.

Текст этот я писал в качестве постскриптума к своей рецензии на роман Ксении Букши «Рамка», в котором – романе – мне, например, очень понравился финал. И захотелось написать о специфике отечественных финалов не только в литературе, но и в жизни. Однако написанное «про жизнь» к рецензии прикладывалось плохо: не тот жанр, да и к роману Букши текстик мой отношение имеет косвенное, – поэтому саму рецензию я сдал для публикации в журнале, а «посткриптум» к ней вывешиваю здесь, на сайте «Фонда НМ».

По ходу чтения

Интересное, я бы сказал, симптоматичное явление: сегодняшние писатели – именно писатели, не литературоведы – вдруг, на время отложив свою прозу и стихи, садятся за написание биографии кого-то из недавних классиков. Быков написал о Пастернаке, Прилепин – о Леониде Леонове, Валерий Попов – о Зощенко, Варламов – о Шукшине и т. д. И, читая их, ловишь себя на том, что вглядываешься не только в облик портретируемого, но в непроизвольно прописывающиеся в этих биографиях автопортреты «биографов». Пишут-то, повторяю, не литературоведы, а люди, занимающиеся художественным творчеством, и, соответственно, биографии эти не могут не восприниматься еще и как акты своеобразной самопрезентации, как непроизвольные попытки «измерить» свою фигуру в литературе фигурой классика. Самопозиционирование начинается с самого выбора персонажа, и далее – в процессе – отбора наиболее актуальных для биографа мотивов в жизни или творчестве портретируемого и, соответственно, в анализе этих мотивов.

По ходу чтения. Вроде как нон-фикшн – текст, представляющий собой почти бесстрастную регистрацию неких событий (футбольных: хронику одного сезона игр московского «Динамо» и подмосковного «Олимп-СКОПА») и регистрацию реакций на эти события повествователя. Стилистика исключает подозрения на наличие вымысла, и я не сомневаюсь, что все здесь - строго с натуры. То есть Данилов публикует свой дневник болельщика.

Возможно, это сегодня самый распространенный и самый коварный вид прозы: кажется, все просто. Ни тебе выстраивания сюжета, ни прописывания типов и пейзажей с интерьерами, ни продумывания композиции, – просто не мешай руке, и все получится.

Новый рассказа (автор назвал его новеллой, но это скорее короткая повесть) Дмитрия Бавильского "В поисках литургического звука"¹ при внешней как бы простоте построения – рассказ, удивительно емкий по содержанию, с искусно – я бы сказал, изощренно – выстроенным внутренним сюжетом. Рассказ про "недавно умершего" писателя. Содержит: портрет героя, перечень этапов его жизненного пути и - развернуто – эпизод из последних лет жизни писателя: литературный вечер, на котором он выступает перед читателями, и неожиданное завершение этого вечера - беседа с человеком из органов, который пытается склонить (угрозами и лестью) героя к сотрудничеству.

Москва. Два часа назад. Метро Марьино, возле которого я обсыхаю – одна остановка на автобусе от бассейна в Братеево, десять шагов от остановки к кофейному автомату при входе в Торговый центр, кофе-американо (35 р - хороший), еще двадцать шагов на площадку возле Макдональдса к крайнему, обычно пустому, столику – вот здесь мой кайф: кофе, сигаретка, небольшой сектор обзора и фотоаппарат наготове. На этот раз я даже не успел расслабиться и сосредоточиться, – я решил, что мужик, за которого я зацепился взглядом просто служащий Макдональдса, заменяющий наполненные пластиковые пакеты в мусорных бачках на новые. И только когда он, открыв бачок, опустил руку, вытащил оттуда пластиковый стакан с чем-то недопитым, запрокинул голову и влил это себе в рот, тут только дошло, что мне показывают. Несколько секунд загружалась камера, ну а остальное можете увидеть сами.

Читаю декабрьский номер – ну, Ермаков, в общем-то, ожидаемо хорош, - на этот раз повествование про героя ("Чеканщик"), зависшего между собой-русским и собой-афганским, про «человека нагорья»; по сути, проблематика, прошу прощения за истертое словосочетание, экзистенциальная (именно так читается в повести и сама формулировка «человек нагорья»): Ермаков-художник исследует все то же - актуальное всегда - чем крепится человек к жизни, в каком положении он человек, а в каком функция «общества».