День-Божество, или Немного о кириллице

В стихотворении Беллы Ахмадулиной «Вослед 27-му дню февраля» (1981) появляется такой, казалось бы, странный образ Дня-Божества:

День-Божество, повремени в окне, 

что до меня - я от тебя не скроюсь. 

В седьмом часу не остается дня. 

Красно-сине окошко ледяное. 

День-Божество, вот я, войди в меня,

лишь я - твое прибежище ночное.

Во-первых, почему День-Божество? Что в этом дне такого особенного? А, во-вторых, что означает эта несколько экзальтированная метафора творческого процесса как непорочного зачатия? К чему такие кручи, такой словесный альпинизм, направленный к Самому? Но Ахмадулина предельно точна – её стиль в полном соответствии со скрытой стороной дела, на которую намекает только календарная дата в названии. От неё и следует отталкиваться тому, кто желает трактовать эти стихи во всей полноте.  

27 февраля 1981 г. выпадает на день Святого равноапостольного Кирилла (Словенского), основателя кириллицы и православия. Он скончался 14 февраля 869 года, и мотив расставания и грусти перекинут на день, в котором слышатся отголоски печали:

День пред весной, мне жаль моей зимы, 

чей гений знал, где жизнь мою припрятать. 

Не предрекай теплыни, не звени, 

ты мне грустна сегодня, птичья радость.

 Здесь птичья, т.е. календарная радость противопоставлена некалендарной грусти, поскольку зима для лирической героини больше, чем просто время года. Многозначностью проникнут каждый образ этого стихотворения, охватывающего, как многие стихи Ахмадулиной этого периода, три измерения - календарное, пушкинское и сакраментальное. Пушкинское измерение выложено образами зимнего дня, солнцемороза, а также символикой цветка Ваньки-мокрого - неизменного спутника лирической героини в стихах, связанных с темой Пушкина. Намёк на Присутствие сквозит во фразе: "Мне жаль того, поверх воды, пути", рождающей ассоциацию с движением по поверхности вод. Здесь же мелькает тема бедствий и благоденствий, отражённых в "развороте небес" ("Вновь грозно-нежен разворот небес /в знак бедствий всех и вместе благоденствий"). И венчает картину мотив воскресения как ключевой для Дня-Божества.

Воскресни же - ты воскрешен уже. 

Велик и леп, восстань великолепным. 

Всё это обогащает смыслами имплицитный сюжет стихотворения, где кириллица выступает пособником рождения, духом, реализующим вместе с лирической героиней День-Божество, давая ему вторую жизнь на странице ("Ты дважды жил и не узнал об этом"). Вокруг этого строятся основные ассоциативные связи. Ясно, что поэт, работающий при мерцании свечи, и есть «прибежище» кириллического божественного Дня, соединённого с пушкинским «днем чудесным»: «День хочет быть – день скоро будет – есть / солнце-морозный, все точь-в-точь: чудесный». Пушкин воскрешён в Дне, и День воскрешён в пушкинских образах, воплотившихся благодаря кириллице. Разумеется, стихи не о Пушкине и не об основателе кириллицы. Они о божественности деяния, его всеохватности и впечатанности в культурный пласт земли. Они о том, что значимей климатических особенностей России и что делает русскую зиму неповторимой в магически-кириллическом кристалле солнцемороза. В этом - залог воскресения русской поэзии и в целом русской литературы и культуры, где кириллица и православие сплетены навеки.