Более не нужен уголь и не нужен бензин, нет необходимости в атомных и в гидро- электростанциях. Солнечные батареи забыты. Сила ветра не используется для добычи электричества. Мы научились извлекать энергию из всего, в том числе, из мусора. Из брошенной пуговицы, из старой квитанции за отопление, из шнурков, скрепок, огрызков, мишуры, из чего угодно. Наша печь (назовем ее так, по старинке) может год освещать и отапливать огромный двенадцатимиллионный город типа Москвы. Для этого потребуется старая коробка из-под печенья. Да, коробки хватит с лихвой.

Владимир Кобрин. Что-то было средневековое, алхимическое в том, чего он добивался от движущейся картинки, наслаивая одну на другую, ускоряя, растворяя, разваливая. Он добивался поразительных эффектов в эру докомпьютерной графики.

Алхимический опыт по превращению, приращению, разъятию. Реальности? Бог его знает.

У него были ученики. Опять же – в средневековом смысле. Они служили ему, подражали. Он учил их думать, наверное.

Когда-то я смотрела его фильмы, читала о нем книгу. Давно. Так давно, что искажение становится главным эффектом моих воспоминаний. Пусть. Что-то в этом есть – Кобринское.

Глядя в Черное зеркало,

я думаю, что в скором (пассажирском – ?) будущем полиция не понадобится.

Люди научатся считывать память стен, растений, камней, окон, воздуха, пыли.

Невозможно совершить преступление без свидетелей. Свидетель – комната, обрывок бумаги, катушка от ниток, старая, проржавевшая машина, монета на полу. Всё помнит и всё говорит. Тому, кто умеет слушать и понимать.

Люди научатся.

И, возможно, научатся с этим жить.

Анна Григорьевна выиграла сто тысяч рублей. На другой день она покатила с Ксюшей в Москву утренней электричкой. Деньги лежали в белом конверте во внутреннем кармане сумки.

Всё казалось праздничным: и снег, и электрический свет фонарей, то желтый, а то белый, мятный. Темные деревья, черные тени, лица пассажиров, сонные и тихие. Ксюша в Москву не выбиралась давно, лет, пожалуй, двадцать, и удивлялась переменам в устройстве электропоездов, с любопытством слушала жалостливые рассказы попрошаек. Анна Григорьевна каждому подавала по десять рублей.

Миша попал в рай. Ему дали квартиру у моря, в точности, как он когда-то мечтал. На возвышении, в малолюдном месте. Оливы, виноград. Солнце. Иногда сумрачные дни, ветреные. Это прекрасно, сидеть дома и слышать гул ветра. Наутро все стихнет, выйдет солнце, и Миша отправится с Лизаветой в город. Возьмут в лавочке хлеба, сядут за столик на площади, официант принесет кофе, спросит, как дела. Все друг друга знают, все довольны.

Сережа отправился в путешествие. Лет ему было двенадцать. Так говорят. Я ничего этого не видела, я только пересказываю. Двенадцать лет, стало быть, тысяча девятьсот тридцать пятый. Лето.

Хлеба с собой захватил, соли, воды в солдатской фляжке и отправился.

Фотографии. Смотришь на лица. Иногда кажется, что они меняются. Это ты меняешься. Отдаляешься от них, щуришь глаза. У бабушки была старшая сестра, я ее звала баба Катя, я видела ее молодой только на черно-белых снимках. В светлом кокетливом берете с крупным младенцем на руках. Богатырь - тотчас видно. И фамилия - Богатырев. Баба Катя вышла замуж за инженера-путейца, родила ему сына-богатыря, наверное, была счастлива. Инженер утонул в жаркий день, и баба Катя осталась вдовой с младенцем.

Несколько раз. Я не знаю отчего. Несколько раз я спускалась в метро, садилась в вагон и ездила по кольцу. Два круга, три, четыре. Пока не надоедало. Я жила в лучшем городе мира, свободно, без надзора и забот, в желанной дали от родительского дома (мое время отставало от их на три с половиной часа). Моя восемнадцатилетняя голова была легка, если не бездумна. Мне доставало денег, я легко сходилась с людьми, никто меня не обижал, и я никого не обижала. Зачем, для чего мне нужны были эти кружения?

В сериале "Оставленные" (отвергнутые?) люди пропали в один миг. Немногие. (Избранные?). В каждом населенном пункте кто-то да исчез. Хотя во втором сезоне, который я сейчас смотрю, выясняется, что не в каждом. Существует городок, в нем не исчез никто. Городок стал местом паломничества. Местом надежды. Надежным местом.

Происшедшее в сериале напоминает мне убийство в закрытой комнате. Закрытой именно что надежно.

Оказывается, замки и прочные стены неважны. Не нужны. Дом по-прежнему цел и невредим. Вот только тот, кто в нем скрывался (кто на него полагался), убит. Исчез.

Книгу о фильмах оттепели я бы начала с учебного фильма "Что такое теория относительности?".

Фильм 1964 года (я уже родилась; в декабре 1963).Собственно, Оттепель уже сошла на нет, и в фильме, как нарочно, зимний снежный пейзаж за окном, за окном поезда, в маленьком тесном купе. Помните, мы стояли на платформе и заглядывали в окно вагона, а теперь мы здесь, внутри. И самое для меня удивительное в этом купе - настольная лампа, совершенно домашняя, под светлым уютным абажуром.

Остановись, мгновенье, ты прекрасно. Это все равно что в толпе, бегущей на электричку, крикнуть кому-либо: эй!

Положим, вас услышат и замрут на месте. Толпа сметет.

Ты прекрасна. Ты прекрасен. Не останавливайся. Не оглядывайся.

Легко остановить фильм – одним касанием. Фанаты (и киноведы) любят разглядывать кадры (раньше – на монтажных столах, на просвет). Улавливать подробности, которые ни за что не разберешь на ходу. Так никогда не разглядишь, что там, в светящемся окне вагона. Поезд летит, ты стоишь на платформе, отступив от края, отворачиваешься от ветра. Время сжато стальной пружиной, держись подальше.

Убийство - это остановка времени. Сыщик ищет убийцу еще и затем, чтобы завести часы. Чтобы время двинулось дальше. Люди не мертвы, но и не живы. Сыщик - это принц в заколдованном дворце, где все замерли. Хотя и не умерли. Застыли. Кто в танце, кто с вилкой у рта, кто за книгой, кто в постели. Пламя в очаге, брызги воды, кошка, пыль, ничто не движется. Принц ходит среди застывших теней. Лишь время убийцы также, как время принца, идет. Быть может, быстрее обычного.

Сердце убийцы бьется. Он дышит. И сыщик прислушивается к тишине. Шорох выдаст убийцу. Или блеск глаз. Промельк тени. Он обречен. В детективе. В сказке.

Шесть двадцать пять утра. Выхожу из подъезда, иду на остановку. Всё как всегда. Вдоль дома. Мимо помойки. Вдоль другого дома. Асфальт выщерблен. Собаки лежат. Не обращают внимания. Большие. Это уже не как всегда. Канава. Это тоже не всегда, канаву недавно выкопали. Траншею. Трубы меняют. Не всегда, но и не новость, и вчера так же было, и позавчера. Не навсегда. Перехожу дорогу. Солнце. Тень. В траве блестят капли. Как всегда. Как в каждое солнечное утро этого угрюмого лета. Нет. Тени длиннее, чем всегда. Лето уходит, солнце запаздывает. Женщина курит. Как всегда и не как всегда. Сегодня на ней цветастое платье. И стоит она, мне кажется, ближе к остановке, чем обычно. Как всегда не как всегда.

Видела сутулого, худенького муровца в синей форме: галифе, гимнастерка, фуражка. В Макдоналдсе на Пушкинской. В кафетерии. Там у них была сходка: у муровца, у солдата (гимнастерка, пилотка). Муровец говорил, что фуражка и гимнастерка у него из Воронежа, а галифе и портупея из каких-то других мест. Он сожалел, что не нашел кобуры. Ему отвечали:

И слава богу, а то менты.

Они и так.

Я поняла, что они одевались, как герои Места встречи (изменить нельзя).

Здесь и далее мы даем названия, принятые населяющими планету разумными существами. Курсивом мы выделяем прямую речь существ.

Земля - третья планета от Солнца. Характеристики планеты (масса, экваториальный радиус, средний радиус, площадь поверхности, средняя скорость движения по орбите, длительность суток, период обращения по орбите и т. д.) см. в докладе за номером 25. Земля имеет естественный спутник – Луну. Ее характеристики см. в докладе за номером 100.

Наблюдения за планетой проводились с искусственного спутника 4519. Мы присвоили ему земное имя Михаил.

Я заглядывала к ним в окно, большой короб горел, его везли по воздуху, наклоняли, лилась раскаленная лава, про которую я думала, что она из центра земли, кто-то мне из взрослых так сказал, но только не Вася. Он был в робе, в рукавицах, со щитком на глазах, чтобы не ослепнуть. Литейная мастерская находилась в старом кирпичном доме, там, где путевое хозяйство, где тепловозы ждут в депо, где рельсы, по которым ходят поезда, блестят, а забытые рельсы ржавеют, иногда на них стоит вагон, и в нем живут люди, как на баржах в Париже.

Путешествие от метро Проспект Мира по Проспекту Мира до Трифоновской улицы, по Трифоновской улице (долгой, с громадной Армянской церковью, - красная скала, гора) до улицы Образцова, до МИИТа, по улице Образцова... Вспомнилась какая-то ерунда. Пропавшая из кармана десятка (четверть стипендии.) И тоже был ветер, но без дождя, пыльный. Что-то мы хотели посмотреть в ДК МИИТа. Что? Здесь мои семнадцать лет. Где-то тут недалеко пельменная. Да, холодная осень, в луже отражается электрический свет. В луже радужная пленка. Все какая-то ерунда, незначительное всплывает, даже стыдно.

О пьесе Дмитрия Данилова «Человек из Подольска».

Я тоже живу с мамой в хрущёвской пятиэтажке. Не в Подольске, что очевидно из названия, а в Лесном.

Если бы меня, как героя пьесы Дмитрия Данилова посадили в обезьянник и стали допрашивать, что это за поселок такой, и в каком году он начался, я бы чего-нибудь ответила, наверняка соврав, хотя и читала историю поселка в словарях, интересовалась, но все забывается, даже (или тем более) читанное.

Долго не мог уснуть, думал о том, как давно живет на свете, бестолково, невнятно, ни зачем, ни для чего. Ничего не узнал, ничего не понял, как будто вслепую жил, наощупь.

Открой глаза и посмотри, открой! Да поздно уже открывать, край вот он. Как ночь за окном, за тонким стеклом, глядит в комнату на тебя. Страшно.

26 января 2017 года. Я собиралась на праздник «Нового мира», начало в 19.00. Ушла с работы часа в два (глаза уже не различали букв на экране) вместе с Олей и Лешей, они хотели где-нибудь пообедать на ВДНХ, так чтобы недорого и съедобно. С самого утра был мороз (минус 22 в 7 часов, когда я выходила из дома), синее чистое небо; я время от времени прикрывала нос, когда бежала от платформы Северянин до платформы Ростокино (МКЦ) и потом от Ботанического сада (МКЦ) до гостиницы «Турист», до корпуса, который выходит фасадом на улицу Вильгельма Пика.

Серия 4.1

В одном кадре одномоментно вы видите человека, который смотрит на экран, и то лицо, которое он на этом экране видит. Это напоминает детскую картинку. В ней одновременно изображено лицо и затылок, окно и то, что за ним, фасад и внутренность дома. Картинка по правилам иной геометрии, неевклидовой. Геометрия сна – почему бы не назвать это так?

Пересказ. Хотела написать, что с немецкого, но спохватилась. Это был русский. Правда, немецкий русский. Так что - пересказ с немецкого русского.

Он был вполне неплох. Нельку не понимали оттого, что не дослышивали. Она говорила едва слышно. Начать могла нормально, внятно, но к концу фразы голос ее угасал, она что-то бормотала себе под нос. В самолете обнаглевший русский попутчик сказал ей:

— К тебе принюхиваться надо, чтоб понять.

Ну да, ну да.

Британские ученые зафиксировали, что отражение появляется в зеркале чуть раньше. То есть, человек (или кот) еще не подошел к зеркалу, еще, как сказали бы кинематографисты, не вошел в кадр, а его отражение уже на месте. Как будто торопится прийти раньше – и приходит. Раньше на чуть. Человеческий глаз это чуть (рифмуется с жуть) различить не способен, но фотообъектив британских ученых улавливает.

Надо написать поэму про девять кругов рая.

Что будет в девятом?

Потерянная авторучка? Или паспорт? (Украден при странных обстоятельствах, см. заявление в милицию.)

Не болел, не гадал, проснулся и понял, что осталось ему три дня, всё решено и подписано, не им.

Как провести свои последние дни на этом свете Михаил не задумывался, настроение было тихое, всё и всех было жаль, себя - немного. На работу он не поехал, позвонил и попросил без содержания три дня. Начальница как-то вдруг растерялась и согласилась. Что-то видимо почувствовала в его голосе, какую-то непривычную благость, смирение. Обычно в просьбах подобного рода она отказывала. Так что он получил свои три дня. Впрочем, в случае отказа Михаил бы все-равно считал себя от службы свободным, но ему не хотелось в эти последние дни нарушать правила, портить с кем-либо отношения, сердиться не хотелось, обижаться, а хотелось быть тихим, чутким и свободным. Люди это его состояние чувствовали.