Пример

Prev Next
.
.

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form


Книжная фея

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 2542
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать
 Она бесцеремонно растолкала меня и сообщила, что сегодня я должна поздравить её с Днём Поэзии.
-Да, сейчас, разбежалась! Тоже мне Маргарита нашлась, - буркнула я, пытаясь повернуться на другой бок. Но она зазвенела, как оса в перевёрнутой банке, выбив меня с орбиты сна, по которой я всё ещё вращалась. - На себя бы посмотрела, великая Мастерица! Чего бы вы все без меня стоили! - и она принялась жалить страницы моей бедной тетради.
- Ну хорошо, - сказала я. - Вот тебе моё поздравление. Радуйся.
 
МИЛАЯ ОЛЬГА ЮРЬЕВНА
 
1
 
Кто она? 
Старая книжная фея.
Живёт меж засушенных лепестков книги.
Какой? Неизвестно. Листай получше,
Авось и найдёшь её в заводях жёлтой
Трухи, которой она пудрит
Гармошку шеи и лицо перед тем, как
Вспорхнуть (так ей кажется) с насиженной
Стёртой страницы плохого качества
Печати постсеребряного века.
Пыль столбом, когда она в ступе
Чернильницы носится над моею тетрадью,
Опыляя увядшие розы журналов,
И тычется сослепу в авангард.
Он привлекает её непонятным
Сочетанием букв, из которых можно
Сложить «виноград» с двумя описками,
С чернильным привкусом, 
С кнопками косточек...
Ва-на-град... Она зажмуривается,
И пергамент вкруг её глаз собирается
В плиссе, и она добреет, мурлычет,
Смакует давно позабытое старое.
Сластёна милая, как прекрасно
Чувствовать себя молодой и новой!
Качайся пока на закрученных лозах
С пустышками вымышленных ванаградин.
 
 
2
 
Кто её выдумал? 
Навязчивый насморк,
Слезотеченье, першенье в горле.
Кто-то считает её аллергеном,
Кто-то — защитной реакцией полки,
Кто-то — блюстителем книжной нравственности.
— Ольга Юрьевна! — я её окликаю.
Она капает сверху чем-то жирным
На главную букву в моей тетради,
И всё расплывается безвозвратно,
И это безобразие 
Называется деконструктивизмом.
Что ж ты делаешь, Юльга Орьевна?
Разве можно так обращаться с буквами,
Из которых что-нибудь, может быть, вырастет?
Может быть, целая литература?
Она сердито захлопывает обложку
Чьего-то полного собрания сочинений,
За которой отлёживалась её куколка,
Заранее злая. Вот видишь, до чего
Довела ты писателя полного собрания!
Больше он уже ничего не напишет.
А ты всё пудришься книжной пылью
Над его полным собранием огорчений...
 
 
3
 
Фея моя, зачем ты хочешь 
называться именно этим именем?
В имени — что? Или лучше — кто? 
Вот в чём вопрос. Ночами грезишь 
Снами подвеянной Веры Павловны
О домах, перекошенных в мозгах архитектора,
Что гнутся медленно, как алюминиевые ложки,
Под взглядом философа из палаты номер шесть.
Ольга моя, долгорукая с большой
Буквы, конечно же. Что ж нам делать?
Построила город из бумажных кирпичиков —
И клонишь полку свою то влево,
То вправо. Вот-вот рассыпется. Снова
Шуршишь страницами. В комнате полночь.
Пьяно, пьяниссимо... Только ветер.
Молчу, прислушиваюсь: где ты? Что ты?
В ходиках стрелочник крутит стрелки,
На всех парах катит поезд-время.
Под него ты читаешь «Анну Каренину».
Анна бессмертна, ей не до времени,
Ей бы только вовремя броситься.
Опять всё запуталось... «время», «вовремя»...
Будильник, негодуя, дрожит клювом стрелки,
Вот-вот обрушится из перьев столетий
На царя в голове, как Золотой Петушок.
 
 
4
 
Время — в тебе, в твоём беспрестанном
Шуршанье. Страшна его деловитость.
По ней истекает другое время —
Простое, тетрадное, что не вхоже
В то, крепкое, книжное, из дуба зелёного,
Который ты охраняешь зорко.
Мне не приблизиться: шаг влево — сказка,
Шаг вправо – песнь. Поняла, сдаюсь.
Слушаю только твоё священное 
Шуршанье. Оно заглушает ветви. 
Они пытаются мне нашептать 
Какие-то заповеди Лукоморья.
Но ты — на страже. А я — лазутчик.
Меня поджидает на том конце 
Тетрадь. Это всё по её заданию. 
А она не платит мне ни гроша.
Но это – другое. В эти дебри 
Мы не полезем. Дорогая фея, 
Что ты делаешь, например, в четверг?
 
 
5
 
Вся поэзия живёт в котельных,
А браки издателей и писателей
Свершаются на небесах, уже после
Того, как котельную опечатают.
Тогда приходит и твоё времечко,
Фея моя с мушиными крылышками.
На них не подняться тебе выше
Полки с полными собраниями сочинений.
На этот запах ты и слетаешься,
Моя многорукая и долгокрылая
Лже-Ольга. Зачем ты топила в чернилах
Бумажные кораблики, вымарывала чёрным
То, что было написано по белому?
Лютая, лютая... Что ж теперь будет
С посланиями бедных папирусных корабликов?
Опять обижаешься, лицом своим круглым
Пытаясь походить изо всех своих сил
На ту, что сияла как луна в ночи.
А получаешься как та, что в «Евгении Онегине».
Поскорей бы нашло на тебя затмение.
 
6
 
Отгородилась от меня, фея моя, целым городом.
Теперь мне уже и не подступиться
Даже на поклон. А бывало, пронесётся
Музой иностранной, капнет жирным —
И легче на душе. И даже когда 
Ночью затевала пожар, пытаясь
Поджечь рукописи, даже тогда
Тепло и весело было в наших котельных:
Все плясали, чертыхались, дивились
Всполохам по чёрному куполу города.
Купола нет уже. Город осунулся, 
Будто кто-то набросил на него колпак без прорезей 
Для зренья и дыханья, и теперь вот снятся 
Плохие сны, со сквозняками, и насморком, 
И всякой нечистью, выходящей из носа 
Наружу в полночь, когда в зáмке ума 
Одни привидения блуждают с поддельными 
Стихами и биографиями. Ты пестуешь их 
В своём фолианте, пока они не скукожатся 
В корзине для мусора. И целую ночь 
Приходится ворочаться, уворачиваться,
Чтобы не сцапали, не затащили
Они и меня в свою шумную компанию 
И чтобы и я потом не скукожилась
В собственном мусорном ведре или — хуже —
В алюминиевом доме больной Веры Палны
С резким перекосом в научный прогресс,
Где бьётся в стекляшке окна-аквариума
Её слабоумная фантазия. Ну к чему
Мне эти кошмары, Вольга Рьюена?
 
 
7
 
Стало опасно здесь находиться.
Разобрать вообще ничего невозможно.
Жизнь моя — сплошной абсурдизм,
Что бы ты или кто-то выше 
Тебя на этих дубовых полках
Ни говорил, ни писал и ни думал.
Выше дуба нет ничего. 
В буквальном смысле этого слова.
Я там была и рукой дотянулась.
Всё, что над кроной, — сплошная бумага.
Потянешь за край, и она разматывается
До бесконечности и даже после.
Она размножается сама собой, 
Как эти собрания сочинений
С мушками авторов в паутине букв. 
Кто их вызволит? Но суть не в этом. 
Бумаги много, хватит на всех.
Если вообще это сейчас актуально.
 
 
8
 
Мучают ли тебя угрызения совести?
Хотя бы сегодня (семнадцатого января
По старому стилю)? Признайся, лицемерная!
Помнишь, как капала чем-то жирным
На его рукопись? А он кашлял, кашлял...
А потом махнул рукой и уехал.
А ты только фыркала, как та лошадь
Перекладная, на которой он плёлся,
Слышал фырканье твоё, просыпался,
Потел и вздрагивал – и снова падал
В овраг. Ты этого тогда хотела?
Сны его до сих пор бродят, 
Бередят в сумерках пёстрые страницы 
Твоих многочисленных нижних юбок.
Он прыскает со смеху – и они шевелятся,
Как фантики-бантики. Ты комична 
Сегодня. Это всё оттого,
Что у него нездоровое чувство юмора.
Но откуда ему набраться здоровья
В таких условиях (по старому стилю)?
 
 
9
 
У меня от тебя уже мигрень.
Записаться б на приём к доктору Айболиту,
Но он сидит на цепи под дубом
Вместе с другим доктором — Живаго.
Они отбывают по делу врачей,
А мы отбываем по делу пациентов. 
Всё. Меняю этот век на позапрошлый. 
Но со всеми удобствами. Можно без лифта. 
Главное — без печки. От неё много дыму, 
А ты на тот свет свела трубочиста.
Он падал и падал сквозь грязь и копоть.
На него уставилась поломанная звезда,
А ты загадывала быстро желание 
О полном собрании. — Так нечестно! — 
Он только выкрикнул. Прощай, трубочист! 
Больше никто никогда не прочистит
Туннель дымохода, ведущего к небу.
Заражены трубы в нашем городе, 
Включая и подзорные, 
И есть лишь один 
Выход из нашего архипелага —
Это загадочный 
Остров Фюн.
 
10
 
Остров Фюн, дорогой, любимый,
У моря, с городом добрым Оденса,
Прими меня! Я второе апреля
Буду праздновать как свой собственный день.
Двойка вниз головой — пятёрка,
Если взглянуть на неё сквозь Землю,
Когда стоишь на другой стороне
Эллипса, окантованного иероглифами звёзд.
Путь к тебе — по дымоходной трубе,
По весёлой и радостной тёплой котельной
Внутри Земли, глубокой и мудрой,
Где всё наполнено тайным смыслом
Зернá, и звезды́, и живого пламени.
Там обитают мыши и бабочки,
Мерцающие личинки, цветы и породы.
Они указывают дорогу к острову.
Мне бы только один глоток
Этого испещрённого блёстками соли,
Подвижного, звонкого, как ребёнок,
Воздуха, а потом уж можно и назад —
К фее моей, взлохмаченной, лютой,
Как муха, протрезвевшая меж оконных стёкол
После запойной зимней спячки.
Должно быть, мечется, меня дожидаясь,
Чиркает крыльями, брюзжит недовольно.
Вот бы выпустить её на волю!
 
11
 
В комнате моей, 
Совсем как во сне,
Плавают в невесомости лунного света
Собрания сочинений – 
Распахивают страницы,
Приглашают в свои тридесятые государства.
Но нам выпадает из этой колоды 
Гаданий, и чаяний, и авторских прав, 
Отданных на читательское самоуправство,
Узкая, тонкая ледяная пластинка
С острой каёмкой, почти белой.
По ней и движемся – я и она.
Я скольжу, 
Удерживая равновесие.
Ребро пластинки режет подошву.
Ах, вот какой ты, алмазный мой венец!
Она порхает, нервно подпрыгивая,
Точь-в-точь как описка от дрогнувшей ручки.
Вокруг черно, как в моей чернильнице,
Глубокой и страшной, откуда выходят
Мои сновидения, сбываясь в тетради,
Что ёжится всякий раз, как только
В буквах заводится что-то бесплотное.
— Ольга Юрьевна! — 
Она вздрагивает,
Словно её застукали за перечёркиваньем
Ещё живой, страдающей рукописи,
По которой она проводила отточенным
Стальным пером, и красные чернила
Выступали на поверхности фиолетовых строк.
— Ольга Юрьевна! — 
Прилив чернил. 
Колебание бликов.
Опять мы вместе. 
Где-то ты уже об этом читала.
Рукописи – призраки детей Гамлета,
Они оживают в полночь, в полнолуние.
Видишь? 
Слышишь? 
Она озирается.
Я наблюдаю. Грустно опущены
Крылья её в горошинках блёсток.
Хочешь свободы? Она лишь ёжится.
Её пугает большой ветер,
В лохмотья грозит изорвать её крылышки.
Большой ветер — для крыльев-парусников,
Звук его ночью вибрирует в дубе,
И тот шелестит страницами в комнате.
Полки — дупла с его книгожизнями.
В них укрывается от большого ветра
Фея моя злая и пугливая. 
Свобода мне нужна, а не ей.
Но мне никуда не деться от дуба,
А ей никуда не деться от полок.
И мы продолжаем свой путь, покуда
В стекле чернильницы моей не забрезжит
Мантия рассвета 
С кровавым подбоем. 
 _____________
ИЗ КНИГИ "ТЕНЬ ГОРОДА, ИЛИ ЭМ ЦЭ В КРУГЕ"  (2016).
Впервые поэма была опубликована в журнале "День и ночь" (2013, №4)
Рисунок Ланы Райберг

Комментарии

Александр Моцар

Курс прежний, независимо

От твоего желания поменять Вест на Ост

Но если пустота фиксируется письменно,

То это – мой верхний пост.

по моей воле

По моей воле коробка комнаты становится круглой.

Нет, еще не свободен, к чему-то привязан.

Взгляд упирается в угол

Лбом, как ребёнок наказанный.

Сергей Жадан: "Собиратели конопли"
А когда они окончательно разошлись, от неё стали приходить странные письма; смотри, писала она, это – собиратели конопли, это они возвращаются в города и приносят на плечах горячие растения, захо...
***

Человек встает по приказу будильника

Умывается, чистит зубы, торопливо ходит по квартире

Открывает дверь холодильника

Закрывает дверь автомобиля

***

Пробуждение – отрицательная величина

Из пустоты попадаешь в реальность скоростной трассы

«Сразу же сужение ума»

Как писал на стенах Харькова безумный Митасов.

Сергей Жадан: "После того как половодье спало..."
Проходит весна! Плачут птицы, и у рыб На глазах – слёзы                   Мацуо Басё   После того как половодье спало сквозь ледяные плоскости...
Сергей Жадан: "История начинается..."
история начинается                               ...
Циклы Сергея Четверговцева
Трапеза Жук ел траву, жука клевала птица... Н.А. Заболоцкий Траву - не есть! В ней только утонуть, как тонут звёзды в лужах на дороге... Как тонет вековечный (?) Млечный путь, так осенью протягива...
Сергей Жадан: "Тяжёлым каменным углем в лесных корнях..."

Тяжёлым каменным углем в лесных корнях,

железными лезвиями сквозь песок и уголь

монтируется – звено к звену,

срастаясь сердцевинами,

обжигается горячая сердцевина года.

Сергей Жадан: "Гамбургские шлюхи"

Несколько лет спустя,
даже несколько лет спустя,
позабыв все рисунки и знаки, которые казались
важными, ты помнишь эти догадки,
возникавшие тогда так неожиданно и близко,
как музыка по радио –