Окинава

Я избавился от боли, как от банного листа,

Чёрным камнем в чистом поле прозябая неспроста.

Что налево, что направо – «тройка борзая бежит»,

Чудный остров Окинава к морю синему пришит.

Болезнь

Курсор сосны указывает мне на облако, провисшее над лесом,

На жёлтый плёс, на рыбу в глубине, на лужи, как сверкающие песо.

Испанкой заболевшие луга примяты первой тяжестью покрова,

В саду осточертевшая ирга поражена проказою (Иова?).

Геометрия

Полосатое, зимнее

Полосатый окунь, полосатый лёд,

На тельняшке мокрой задом наперёд –

Синие полоски, белые, как луг.

Полосатый в доску, закадычный друг.

Летучая мышь

Остервенели бентофаги от изобилия стрекоз,

Луна, зачатая в овраге, приподнималась на откос.

От плесков пена пеленала рябь отуманенной реки,

Торча, – точилкой из пенала – часовня дула сквозняки.

К анафеме

Безликих лесов разветвлённая чернь,

Туман допивает грибные бульоны.

Я - царь, Гавриила Романович - червь,

Бог - раб, ко распятью окна пригвождённый,

Появление филологии меняет не только отношение к литературе, но и сущность литературы. До филологии литература должна была подавать сигналы, чтобы обратить на себя внимание. Например, в трагедии должны были быть не только музыкальность исполнения, но и внутренние музыкальные мотивы, бьющие в цель как смысловые. Когда в начале “Семерых против Фив” мы видим рядом πολύς и πόλις -- то это способ сказать обо всем будущем содержании трагедии, конфликте множества интересов и благополучия полиса, в музыкальной форме.

В "Стихах о неизвестном солдате" Мандельштама некоторые образы не получили убедительного объяснения. Это образ жирных созвездий (чаще всего возводимый к космологии Гурджиева, для которого бытие плавает в небытии как жиринки в супе): "золотые созвездий жиры", в последней редакции принявшие вид "золотые убийства жиры". Это образ "начинающих смерть скоростей", или в других редакциях "свет размолотых в луч скоростей". Наконец, это образ "светопыльной обновы" в ряде редакций:

Весть летит светопыльной обновою
И от битвы давнишней светло...