В тот день на станции метро Новослободская сняли все рекламные щиты. Маша ехала на эскалаторе вверх и чувствовала какую-то странную жутковатую неловкость от этих пустых белых пятен с торчащими из них металлическими скобами. Впрочем, неловкости в сегодняшний день было достаточно и без этого, просто Маше совсем не хотелось думать о том, что она переносит на окружающую обстановку свое внутреннее состояние. Проще было сосредоточиться на внезапно возникшей пустоте там, где раньше были сияющие счастьем лица рекламных моделей. Без них словно стал длиннее тот промежуток времени, который приходилось проводить на медленно ползущем вверх эскалаторе. Конечно, можно было ускориться и пойти пешком, как делали иногда опаздывающие на лекции студенты. Но Маша как раз не очень-то и хотела оказаться наверху,

Все началось с того, что Лизочка Н., не выдержав бремени отношений со своим возлюбленным Романом К., решила пару раз встретиться с коллегой Славиком С., давно уже испытывавшем к ней чувства самые нежные. Это, впрочем, было и не удивительно, потому что девушкой Лизочка была на редкость привлекательной: стройная блондинка с чуть зеленоватыми глазами и добрым отзывчивым характером, она легко вписывалась в любую компанию и вызывала даже у женщин исключительно симпатию. Однако на Романа все эти качества почему-то не действовали. Мучительная неопределенность в отношениях с ним длилась уже больше года. Для всех знакомых они составляли пару, но сама Лизочка так до конца и не могла понять, встречаются ли они по-настоящему или же это все «просто так». Роман обладал поразительной способностью портить даже самые трогательные моменты. Например, стоят они обнявшись на Воробьевых горах

– Невозможно избавиться от того, что не существует, вернее, существует исключительно  в собственном воображении. Невозможно избавиться от любви, если она всего лишь своя спекулятивная конструкция, свой труд около этой темы, – размышляла Н., сидя на скамейке на Гоголевском бульваре. – И вообще нет явления более многозначного и трудноопределимого, чем любовь, в чем и состоит главная проблема.

Был теплый июньский вечер.

Ловить в этой истории было нечего, причем понятно это было с самого начала. Прямо на первом свидании, если, конечно, это можно было считать полноценным свиданием, К. заявил Асе, что между ними возможны только дружеские отношения. Она в тот момент была влюблена с такой силой и интенсивностью, что впадала в род транса от простого присутствия К. с ней в одной комнате, и потому, разумеется, пропустила эту фразу мимо ушей. Она хотела, чтобы К. был рядом, а в каком качестве – тогда это было вопросом второстепенным. Друзья так друзья, особой разницы она тут не видела. Кроме того, сила ее любви была настолько велика, что помыслить о переходе отношений на более приземленный уровень было просто невозможно. К. казался ей настолько выше всего того, что ее окружало, что привычные формы человеческого взаимодействия тут не срабатывали.

Маша Каткова хотела любить. Особенно это желание обострялось весной, когда просыпавшаяся вокруг природа начинала вести себя просто неприлично – всюду журчало, звенело и капало, из тоненьких коричневых веточек начинали лезть остренькие клейкие листочки, а по ночам за окном мучительно и протяжно, надрываясь и постанывая, кричала какая-то птица. Все вокруг с жадностью и доходящей до наглости настойчивостью хотело жить, жить, жить и размножаться. Но Маша очень сомневалась в том, что эта жадная природная сила имеет хоть какое-то отношение к тому, что на самом деле называется любовью.

Люсе катастрофически не хватало внимания. Несмотря на то что была она девицей умной, красивой и во всех отношениях выдающейся, окружающие почему-то были к ней довольно-таки равнодушны и постоянно норовили отодвинуть куда-то в сторону. И началось это еще с самого детства. В шестом классе была у нее лучшая подруга Лена. Они сидели за одной партой, списывали друг у друга на контрольных и сочинениях, ходили, держась за руки, на переменках по школьным коридорам и рассказывали друг другу обо всем, что происходило в их жизни. И вот однажды эта Лена

Антиалкогольное

— Мать, по-моему, ты напилась, – заметил внутренний голос.

— А сейчас еще и нажрусь! – злобно ответила ему я.

13 мая 20** года        16 часов 15 минут

Екатерина Усольцева, продакт-менеджер одной успешной западной компании, прочно обосновавшейся на российском рынке, вышла из бизнес-центра и остановилась на крыльце. Собственно говоря, вот уже минут пять как она была бывшим продакт-менеджером. Только что на выходе она сдала охране свой пропуск и подписанный обходной лист. В черной кожаной сумочке лежала трудовая книжка с записью: «Уволена по собственному желанию». Екатерина сделала глубокий вдох. Воздух пах бензином и какой-то застоявшейся свежестью. Весна была на исходе. На набережной небольшими группами стояли и меланхолично курили офисные работники, на пару минут отлучившиеся от рабочего стола и телефона. Но и тут их то и дело донимали звонками по мобильным. «Да, да, я сейчас иду! – нервно говорила в трубку утомленная жизнью блондинка в розовом жакете. – Этот отчет лежит у меня на столе справа. Сейчас, сейчас приду!»

Часть 1
Beautiful Game

1
В аэропорту Malpensa было жарко и душно, хотя солнце уже садилось. Его ленивые лучи освещали огромное, почему-то казавшееся пустым, пространство взлетного поля, неподвижные немного игрушечные тела самолетов и два приземистых автобуса, быстро заполнившихся пассажирами, сошедшими с московского рейса. Оттого, что Нина первый раз была за границей, все вокруг казалось ей странно неправдоподобным и не совсем настоящим, как будто все происходило в очень подробном и детально выстроенном сне, от которого, тем не менее, все равно оставалось слабое ощущение нереальности.

Рецептивное
- Далеко не каждый может выдержать основательный тон моих ехидных высказываний, - подумала я после очередного изучения статистики отфренда. - Может, стоит написать, что все мои записи как минимум на 50% представляют собой откровенное стебалово?
- Да, но остальные-то 50% вполне серьезны, - заметил внутренний голос.

1. Философическое
– А ведь мне никогда не случалось задаваться вопросом – тварь я дрожащая или право имею, – подумала я, – интересно, почему?
– Действительно – почему?! – хмыкнул внутренний голос.

1.
– Эхе-хе, – говорю себе мысленно, – как же это приятно – не ходить каждый день на работу! Сколько можно успеть прочитать, подумать и почувствовать... Сколько всего можно сделать для русской культуры, если б уйти с работы и засесть дома годика этак на три...
– А какое тебе дело до этой гребаной русской культуры?! – отвечает внутренний голос. – Уж ей-то точно на тебя плевать! Так что пошла она, эта культура, подальше.

Нужно было выходить замуж. И вопрос был даже не в родственниках, не упускавших возможности во время каждых семейных праздников намекнуть, что пора уже ей как-то определиться и решить эту проблему – все-таки дело шло к тридцати. «Ленусик, у меня в твоем возрасте уже дети в школу ходили, – говорила ей старшая тетка, самая чопорная и прижимистая из всех, – а ты все выбираешь и выбираешь!» Нет, как раз родственниками, величиной постоянной и вполне предсказуемой, можно было и пренебречь. Но ко всему прочему имелись еще две закадычные и тоже незамужние подруги, перед которыми ей и хотелось больше всего помахать пальчиком с заветным колечком.

Ксюша любила фотографироваться. Ее завораживал сам процесс выбора места, позы, соответствующего выражения лица, создания особого внутреннего настроения. Обычно она долго рассматривала место предполагаемого снимка, переходила от одной точки к другой и каждый раз останавливалась на мгновение, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. С выбором позы было проще, потому что их у нее было всего несколько. Одна – вполоборота, слегка отставив правую ногу, руки или свободны, или небрежно заложены в карманы – была предназначена для демонстрации момента полного совпадения с пейзажем.

– Ни в какие переговоры я вступать не намерен! – решительно сказал мужчина в серой, лихо сдвинутой набок шляпе. Небольшая группа хулиганов и не подозревала, что угол наклона этой шляпы был выверен буквально до миллиметра. Эта судьбоносная встреча состоялась в углу старого запущенного парка, куда обе нечаянно столкнувшиеся стороны забрели в поисках необходимого им на тот момент уединения. В парке было темно, сыро и почему-то пахло слегка передержанными пирожками с капустой.

– Вы можете получить только от дохлого осла уши, – добавил мужчина с той долей легкости и небрежной грации, которую его оппоненты в силу присущей им грубости восприятия никогда бы не смогли оценить. И следует заметить, что он имел в виду именно то, о чем говорил.

Каждое утро сосед включал дрель и начинал сверлить. Будни это были, выходные или какие-то праздники – значения не имело. Ровно в 8:37 раздавался противный тянущий звук, завершавшийся на редкость мерзким вибрирующим воем, после чего за стенкой начиналась старательная долбежка, иногда прерывавшаяся короткими и от того особенно мучительными паузами. Резкие взвизги сменялись равномерными энергичными завываниями, а потом и унылым затихающим жужжанием, словно дрели тоже нужно было сделать передышку.

– По-моему, у него прямо-таки эротические отношения со стеной, – сказал ты, вытаскивая из пачки очередную сигарету.

И действительно почему-то очень легко можно было представить, как этот неведомый человек, закрыв глаза, кончиками дрожащих пальцев ощупывает все эти бороздки, ямочки, канавки, углубления и выпуклости шероховатого, чуть теплого бетона, как припадает к стене щекой, прижимается всем телом и впитывает, впитывает эту суховатую безжизненную энергию.

В том году в каком-то прямо-таки необыкновенном количестве уродилась черноплодная рябина. Ветви, сгибающиеся от тяжести терпких темных гроздей, свешивались прямо в канаву, почти доставая до мутной, поросшей ряской воды. Один сосед по даче с упорством, достойным лучшего применения, пытался при помощи газонокосилки привести в порядок траву, растущую какими-то похабными клочками, – с детства его мечтой был красивый и ровный газончик в английском духе. Второй сосед меланхолично чинил порванный после очередной пьянки круглый резиновый бассейн. Ни тот, ни другой даже и не подозревали, что в подвале небольшого деревянного домика ждет своего времени нечто способное раз и навсегда перевернуть их размеренную устоявшуюся жизнь.

В тот год посреди зимы наступила оттепель, снег стаял, на проталинах начала расти трава, а кое-где даже нагло вылезли маленькие такие желтоватые цветочки.

– Возраст системы Альфа Центавра примерно шесть миллиардов лет, – сказал ты, потирая ладонью запястье.

Через весь потолок проходила длинная продольная трещина, из которой время от времени сыпались белые хлопья отставшей штукатурки.

Бесконечное, уходящее куда-то к горизонту поле покрыто желтоватой травой. Низкое серое небо с какими-то рваными облаками, похожими на комки слежавшейся ваты. По дороге через поле бредет человек в резиновых сапогах. Человек тянет за руль чертовски грязный велосипед, к багажнику которого привязано пустое жестяное ведро. Ведро, естественно, громыхает на каждой колдобине. О чем может думать этот человек? Наверное, что-то вроде «эти бедные селенья». А вот и нет! «Гей, Марыська, Марыська, Марысечка! Еть твою трах!» – думает он каждый раз, когда колесо подскакивает и начинает греметь ведро, привязанное к багажнику велосипеда.

«Путаница происходит из-за того, что слово «инкуб» начинается на «ин», то есть сразу же возникает ассоциация с «инь», женским началом, – думала она, сидя в мягком уютном кресле и держа перед собой тонкую, розового фарфора чашечку с чаем, – потому и кажется, что инкуб – это женская демоническая сущность. Меж тем дело обстоит совершенно наоборот: это инкуб как раз является девочкам, а суккуб – мальчикам». Этажом выше шла какая-то своя отдельная жизнь: там ходили, громко топая, по пружинящему деревянному полу, с шумом роняли на него тяжелые предметы и время от времени резкими высокими голосами, проникавшими даже сквозь специально сделанную звуковую изоляцию, выкрикивали друг другу какие-то ужасные оскорбления. «Однако если хорошенько подумать, – продолжала размышлять она, – то инкубы и суккубы – это ж ведь одна и та же эротическая сущность, которая при желании может оборачиваться девочкой, а при желании – мальчиком. Главное тут не форма, а содержание, то есть сила эротического влечения, его, так сказать, полная и абсолютная неотвратимость». За окном между тем было тихо и спокойно, почти как на кладбище, и только соседи сверху продолжали свои никому не нужные бессмысленные разборки.

– На нашем тренинге вы научитесь правильному успешному общению, – сказал человек в несвежей рубашке и перекрученном галстуке.

В лесу снег лежал большими рыхлыми сугробами. Ветки сосен и елей гнулись под тяжестью прилипшего к ним снега. С ветки на ветку перепархивали какие-то бойко щебечущие птицы. Вглубь леса тянулась глубоко продавленная лыжня. Где-то там вдалеке мелькнула едва различимая фигура бодрого лыжника.

– Ну а правильное общение даст вам возможность достичь успеха, полностью измениться и улучшить свою жизнь, – продолжал говорить человек, явно страдающий одной из форм тяжелого похмелья.

На этом поле всегда было много камней – и больших валунов, и булыжников среднего размера, и мелкой округлой гальки. Иногда даже казалось, что их собрали сюда со всей округи специально с некими целями ритуального характера.
– …понимаете, во многих культурах существует поклонение камню, – продолжал говорить седовласый профессор, тыкая палкой в небольшую аккуратную кучку светло-серых булыжников, – что и заставляет предполагать во всем этом некое предварительное намерение.
Чуть поодаль стояла небольшая группа внимательных слушателей – то ли студентов, то ли просто случайных прохожих, то ли тайных служителей этого самого каменного культа. В любом случае в ближайшие полтора часа профессора явно не ожидало ничего хорошего.

– Невозможно жить только с одной девушкой, – мечтательно произнес мужчина средних лет в изрядно обтрепанном светлом свитере. – Одной всегда мало. Ведь они такие разные, и каждая как бы проявляет во мне самом что-то особенное, совершенно недоступное в общении с другой. И мы всегда даем друг другу нечто важное, обогащаем эмоционально и духовно. В этом – в любви и полной свободе – как раз и состоит прелесть таких отношений.

За окном плотной стеной, как будто на небе только что опрокинули ведро, пошел снег. Большие белые хлопья, медленно кружась, падали на землю и покрывали все огрехи и недостатки работы местных коммунальных служб. Впрочем, пространство под окном оставалось белым и чистым всего лишь несколько минут, ведь кто-нибудь из прохожих непременно норовил наступить тяжелым ботинком с грязной ребристой подошвой на ровную белую сверкающую поверхность.

– А вот в понятие любви у греков…, – широко зевнув, лениво заметила ты.

Сказывалась усталость от двух бессонных ночей, заполненных попытками оторвать от стены намертво приставшие к ней обои.

«Если хорошенько вдуматься, то мы же все измеряем временем, абсолютно все. Нельзя помыслить ни одного предмета, ни одного абстрактного понятия, к которому была б не применима категория времени», – думал человек, сидевший на самом краю скалы и смотревший, как медленно скатывалось к краю горизонта красноватое вечернее солнце. Перед его глазами расстилалось безбрежное водное пространство. Где-то далеко внизу волны бились о скалы, рассыпаясь белыми бессмысленными барашками. Человек положил ногу на ногу, сунул руку в карман, достал оттуда маленькую трубочку, несколько раз щелкнул зажигалкой и не торопясь затянулся. «И даже вечность, – продолжал думать он, – есть всего лишь одна из вариаций времени. То есть безвременье, кажущееся отсутствие времени является всего лишь крайней степенью сгущения той же самой категории». Линия горизонта перерезала солнце пополам, и по слегка сморщившемуся морю побежали мигающие блики. Человек затянулся еще раз и мысленно усмехнулся. Проблема субъективности восприятия категории времени по-прежнему продолжала его занимать.