Пример

Prev Next
.
.

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form


Сидение на горе San Rocco

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 3092
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

Часть 1
Beautiful Game


1
В аэропорту Malpensa было жарко и душно, хотя солнце уже садилось. Его ленивые лучи освещали огромное, почему-то казавшееся пустым, пространство взлетного поля, неподвижные немного игрушечные тела самолетов и два приземистых автобуса, быстро заполнившихся пассажирами, сошедшими с московского рейса. Оттого, что Нина первый раз была за границей, все вокруг казалось ей странно неправдоподобным и не совсем настоящим, как будто все происходило в очень подробном и детально выстроенном сне, от которого, тем не менее, все равно оставалось слабое ощущение нереальности.

И вообще в этом ее приезде сюда – в незнакомый город, в чужую страну, к почти неизвестному ей человеку – был определенный привкус безумия, придававший какую-то особую остроту идеально выстроенному порядку воздушного перелета.
Сидя в автобусе, Нина пыталась понять, что же все-таки чувствует, но в который уж раз за этот день понимала, что не чувствует ничего, как будто у нее отключилось все, кроме зрения и способности к отстраненной регистрации происходящего. Она будто ставила галочки в невидимой описи. Позади было двухчасовое сидение в аэропорту Шереметьево, размашистый стук штампа на паспортном контроле, темно-зеленые кресла в салоне самолета, вежливый голос: «Prego, Signora!» – стюарда, забравшего у Нины рюкзак, чтобы положить его на полку над сиденьями. Это Нине очень понравилось – до сих пор ни разу в жизни ее не называли signora. Потом она сидела у иллюминатора и смотрела, как родная российская чересполосица сменяется правильными европейскими квадратами и прямоугольниками, как появляются внизу сначала отроги, а потом покрытые снегом альпийские вершины. Мохнатые, поросшие лесом склоны гор, поблескивающие синим ниточки рек, извилистые, будто бы все время возвращающиеся в одно и то же место, дороги и маленькие, сверху совсем игрушечные, домики… Все это было очень красивым, но каким-то ненастоящим, причем ненастоящим не в конечной, а в самой начальной точке – словно смотрела на это не Нина, а ее же глазами, но кто-то другой.
Вокруг все были заняты делом – пассажиры спали или смотрели кино, стюарды и стюардессы, быстро раздав еду и напитки, собрались в конце салона и всю дорогу оживленно болтали и смеялись. Нина не понимала ни слова, но все равно страшно завидовала их беспечному равнодушию и предопределенной размеренности оставшейся части дня – уж они-то точно знали, что будут делать, когда самолет приземлится, пассажиры выйдут, сядут в автобусы и разъедутся по своим делам. Впрочем, Нине была даже в чем-то приятна ее неуверенность, позволявшая как бы отойти в сторону от самой себя и своих надоевших мыслей, хотя получавшаяся в результате бесчувственность все-таки мешала быстро оценивать происходящее и правильно на него реагировать. Именно поэтому, выйдя из автобуса и пройдя вместе со всеми по длинному душному коридору в зал паспортного контроля, она выбрала неправильную очередь – соседняя шла раза в два быстрее, а эта упиралась в какого-то особенно злостного и дотошного чиновника, который выспрашивал у туристов чуть ли не всю историю их жизни.
Часть пассажиров, прилетевших вместе с Ниной, давно уже прошла. Прошли и те, кто прилетел вслед за ними, а она все стояла и стояла на гладком чистом полу, время от времени на два-три сантиметра передвигая свой рюкзак в сторону полустертой белой черты, отделявшей ее от полной неизвестности. Неизвестность, впрочем, была достаточно условной, потому что встречавший Нину человек успел уже два раза позвонить и поинтересоваться, как обстоят у нее дела. «Как-как, стою – жду», – отвечала Нина. Голос его был нетерпеливым и скорее приятным, да и вся история их предыдущего знакомства не оставляла никаких шансов на полное одиночество и потерянность в чужой стране, которые ждали бы ее в случае не-встречи и которых она, возможно, как раз втайне и очень хотела.
Вся эта несколько странная ситуация родилась из желания сбежать из Москвы как можно дальше – там у Нины перепуталось сразу несколько сюжетов, и все осложнилось настолько, что не было уже никакой возможности разобраться в происходящем. Может быть, именно поэтому случившаяся задержка Нину не раздражала, а даже скорее радовала – ведь это позволяло еще немного побыть в своего рода промежутке между оставшимся в Москве прошлым и неизвестным будущим. В этой пустоте она принадлежала только самой себе, чего с ней не случалось уже очень давно... Меж тем наконец подошла ее очередь. Чиновник долго разглядывал документы, потом спросил, кем она работает. «I am post-graduate student at Moscow State University», – сказала Нина. Чиновник посмотрел на растрепанные волосы, слегка осунувшееся лицо с бледными веснушками, на немного отрешенный – как бы отражавшийся от предметов и возвращавшийся обратно – взгляд, кивнул головой, громко стукнул штампом, и Нина была допущена в Италию.

2
К этому времени толпа встречающих уже значительно поредела, и потому она сразу увидела Льва. Он стоял, прислонившись к стене, и ел салат из прозрачной пластиковой коробочки. На нем были джинсы и черная футболка. Они узнали друг друга сразу, хотя до сих пор видели только на фотографиях. Лев отлепился от стены и пошел навстречу Нине, на ходу дожевывая салат. Он был худым и легким, похожим на птичку, изящным, как девочка. И вид у него был такой, как будто он сейчас же оторвется от земли и немедленно взлетит. «Привет, – сказал он и прикоснулся губами к ее щеке. – Долго же тебя не выпускали. Хочешь моцареллы?» Нина не только никогда не ела с чужих тарелок, она даже до чужих вещей не дотрагивалась, потому что ей казалось, что на них остается отпечаток неприятного чужого тепла. Однако ей так сильно захотелось этого сыра, называющегося чудесным словом «моцарелла», что после мгновенного колебания она согласилась. Впрочем, во Льве было что-то ужасно милое и домашнее, да и знакомы они были уже больше года, хоть ни разу до сих пор и не виделись.
На улице было по-прежнему душно. На стоянке выстроились рядами нагретые автомобили. Лев распахнул все дверцы своей машины, он доставал из нее жестяные банки и раскладывал по крыше. «Ты, наверное, есть хочешь…», – говорил он. Нина, однако, есть не хотела. Она смотрела по сторонам, пытаясь понять, чем этот воздух отличается от московского, что же именно тут другое… Другое, пожалуй, тут было все, начиная от запахов и звуков и заканчивая мягким прикосновением теплого ветра, чужого и удивительно пьянящего. Небо было высоким и чуть желтоватым, воздух пах пылью и остывающим асфальтом, со стороны взлетного поля доносились тяжелый шорох, поскрипывание и отдаленное гудение, видимо, очередной самолет выруливал на взлетную дорожку. От всего этого у Нины начала немного кружиться голова. Происходящее продолжало казаться ей нереальным, но в то же время все ее прошлое, вся московская жизнь куда-то исчезли, как будто она начала все с чистого листа в тот момент, когда пересекла белую черту и прошла паспортный контроль.
«Ну, садись, – сказал Лев. – Поехали!» Они медленно развернулись и, обогнув несколько попавшихся навстречу машин, выехали на дорогу. Все вокруг было чужим и невероятно красивым – и растущие по обочинам деревья, и залитые водой небольшие рисовые поля, и маленькие фермы, окруженные аккуратными хозяйственными постройками. На горизонте, как бы обрамляя всю эту картину, виднелись холмы, чуть розовеющие в лучах заходящего солнца. Нина видела нечто подобное на фотографиях, но почему-то никогда не верила в то, что все это – домики, садики, вымощенные камнем дороги – может существовать на самом деле. Постепенно темнело. По обеим сторонам дороги стали попадаться старинные замки – темные мрачные громады, каменные зубцы и башни которых четко обрисовывались на фоне закатного неба. Нина вспоминала все, что она читала о лигурийских баронах, промышлявших грабежом и разбоем, о том, как они сидели в этих самых замках и не давали никому проехать вот по этой же самой дороге... Вскоре совсем стемнело. Свет фар то и дело натыкался или на кусты, или на отвесный горный склон, или на плотную стену темноты, за которой непременно должен был скрываться крутой обрыв. Нина почувствовала, что ее начинает немного укачивать. «Ты высоты не боишься? – спросил Лев. – Тогда скорее смотри!» Машина сделала очередной поворот, и тут вдруг перед Ниной открылась невероятно прекрасная панорама ночного города, сверкавшего разноцветными огнями далеко внизу. «Это Генуя!» – сказал Лев с такой гордостью, как будто только что создал этот город специально для нее.
Они выехали из туннеля и, повернув еще несколько раз, оказались в узком переулке. Нина вышла из машины и несколько раз глубоко вдохнула. «Нам туда», – Лев махнул рукой в сторону четырехэтажного дома. Все окна в квартире были открыты, с улицы доносился шум машин, проезжавших по проходившей неподалеку магистрали, громко трещали цикады, и сладко пахло какими-то южными цветами. Чуть позже они снова вышли из дома и узкими кривыми едва освещенными улицами стали спускаться к морю. Дома, каменные заборы, незнакомые немного маслянистые запахи цветов, деревья с широкими продолговатыми листьями – все это было настолько не похоже на то, что Нина оставила в Москве, что она наконец-то перестала думать о том, на каком свете находится и насколько соответствует ее реальным ощущениям то, что она сейчас чувствует. В этом внезапном прекращении постоянной слежки за собой было особенное наслаждение. Минут за пятнадцать они дошли до моря, которое тихонько ворчало и ворочалось где-то в темноте. «Смотри, это море! – заметил Лев со все той же несколько странной гордостью создателя. – Потрогай, оно настоящее!» Море пахло солью и водорослями. Берег был каменистым – под ногами шуршала мелкая галька. Нина наклонилась и дотронулась до воды, которая оказалась очень теплой и какой-то неожиданно нежной.
Потом они сидели в прибрежном ресторанчике, пили вино и ели необыкновенно вкусную пиццу. Окно было открыто, в него были видны поблескивающие в свете фонарей волны, стоящие прямо на набережной дома, в которых постепенно гасли окна, и изгиб каменного мыса, чуть дальше круто обрывавшегося в море. Если немного отклониться назад, можно было увидеть еще и далекие огни проходящих мимо судов. Лицо сидевшего напротив Нины человека почему-то было одновременно и родным, и страшно далеким. Лев что-то говорил, но она не слушала, просто смотрела, как двигаются его губы. Вино туманило голову, и Нине казалось, что ресторан, тихо покачиваясь на волнах, тоже плывет куда-то вдаль. В Москве в это время была глубокая ночь, но ей уже не было никакого дела до оставшихся там проблем и запутанных линий никак не складывавшегося сюжета.
Снова оказавшись на набережной, они обнялись и медленно пошли по гладким плиткам тротуара. Неяркий свет фонарей, металлические перила, крутой спуск вниз по узким бетонным ступенькам, шлепающий звук волн, бьющихся о большой кусок оторвавшейся скалы, сухие губы, блеск края очков, странное ощущение легкости, почти невесомости и легкое покалывание в кончиках пальцев… «Приятно, что я еще могу нравиться девушкам, особенно таким очаровательным», – сказал Лев. Нине казалось, что она пьяна не столько от вина, сколько от этой ночи, темного моря, удивительных запахов и даже от доносившейся откуда-то сбоку приглушенной итальянской речи. Обратно по лестнице, снова гладкие плитки набережной, кривые, постоянно куда-то сворачивающие переулки, плотная и какая-то бархатистая ночная темнота, особенно сгустившаяся под железнодорожным мостом, где они стояли, прижавшись друг к другу, пока сверху, гулко и размеренно стуча колесами, очень долго, почти бесконечно проносился поезд…

3
Утро было теплым и солнечным. Левка в трусах и футболке ходил по кухне, открывал шкафы и ставил перед Ниной коробки с разными сухими смесями. «Ну ты и даешь! – говорил он. – Нашла в кого влюбиться! Между прочим, мне сорок лет, у меня двое детей и жена-идиотка. Конечно, мы давно уже не живем вместе, но…». Нина кончиками пальцев трогала клетчатую клеенку. Ярко освещенные квадратики были теплыми и гладкими, те, что еще оставались в тени, – прохладными и немного шершавыми. Жалюзи были подняты, ставни отодвинуты, и солнце совершенно беспрепятственно проникало в кухню, освещая ее пыльные углы и хаотически разбросанную по всем столам слегка захватанную посуду. Со двора доносились стук костяшек домино и голоса шоферов скорой помощи, сидевших в маленьком садике около больницы – почти под самыми окнами Левкиного дома. «У тебя йогурт есть?» – спросила Нина. Завтракать ей не хотелось. Хотелось остаться одной и поскорее пойти к морю.
Квартира без Льва вовсе не была пустой и покинутой. Повсюду живописными кучками были разбросаны его вещи, но это казалось не столько неаккуратностью, сколько такой вот неосознанной артистической небрежностью или же стремлением обозначить как свое, отметить и присвоить пространство съемной квартиры. На всем были видны следы его быстрых и легких движений, на всем так или иначе отражался его характер. Впрочем, в этом хаотическом мельтешении определенно не было желания обустроиться, осесть основательно и надолго, словно эта квартира была лишь временной точкой на Левкином пути куда-то очень далеко – настолько, что это даже сложно было представить. Нина вышла на широкий, проходящий вдоль всей квартиры балкон. Прямо внизу был двор частного дома с клумбами, выложенными гравием дорожками, глиняной печкой и столом для настольного тенниса. В самом доме все двери были открыты, в дверных проемах ветер едва шевелил белые кружевные занавески. Чуть левее сидели за столами в небольшом дворике шоферы скорой помощи, чьи тихие и спокойные машины терпеливо ждали с другой стороны ограды. А справа – что-то внутри Нины мгновенно сжалось и замерло от восхищения – справа было море.
Днем все оказалось даже более интересным. Улочки были узкими и извилистыми, стиснутыми с двух сторон каменными заборами, из-за которых свешивались ветки, усыпанные цветами и зреющими плодами – лимонами, апельсинами, персиками. Из рыбной лавки прямо на тротуар выползали металлические лотки, где на больших кусках оплывающего льда лежала свежая, только что выловленная, остро пахнущая морем рыба. Около лотков стояли и переговаривались громкими резкими голосами местные женщины. Рядом в маленьком магазине продавали фрукты, часть из них была выложена снаружи в аккуратные деревянные ящики, остальное было разложено внутри магазина, и оттуда невероятно соблазнительно пахло персиками и виноградом. На самом углу, в доме, выходившем уже прямо на набережную, находился магазинчик с вывеской «Tabula calda», что означало, как накануне объяснил Нине Лев, готовую еду.
Море сверкало, сияло и переливалось всеми оттенками того самого классического, прозрачного и блестящего, цвета морской волны. Прямо перед Ниной был маленький залив, вход в который прикрывали две искусственные скалы, – на берегу находилась лодочная станция. Почти весь пляж был занят. Итальянцы с удобством расположились на мелкой гальке – одни лежали на толстых подстилках, другие сидели на раскладных стульях. В море с визгом и криками плескались дети. Несколько человек одновременно карабкались на широкую плавательную доску, доска переворачивалась, и вся компания с радостным хохотом падала в воду. Нина спустилась почти к самой воде, расстелила полотенце. Было жарко и немного влажно. Казалось, солнечные лучи проходили ее тело насквозь и прогревали мелкие камни. Думать вообще не хотелось, сознание потихоньку разогревалось, расплывалось, начинало как бы растворяться во всем, что ее окружало.
Справа была сплошная стена домов на набережной, прямоугольных, почти без украшений, с нарисованными по штукатурке наличниками окон, с точно такими же, как и везде, жалюзи и балконами, заставленными цветущими растениями. Слева – море, которое ближе к берегу было более светлым, зеленовато-голубым, иногда – чуть отливающим сталью, а дальше к линии горизонта становилось темно-синим, кое-где почти фиолетовым. Вода была теплой и прозрачной, даже на большой глубине просматривалось складчатое песчаное дно, над которым мелькали узкие вытянутые тени маленьких стремительных рыб. Плавать было легко. Нина быстро пересекла заливчик и перевернулась на спину. По огромному опрокинутому ярко-синему небу, медленно снижаясь, в сторону аэропорта летел самолет. Нине почему-то по-прежнему не верилось, что она в Италии, а быть может, ей по-прежнему не верилось, что она – это именно она, словно на все это ее глазами смотрел кто-то другой.
Набережная послушно повторяла все изгибы береговой линии. В каждом заливчике был отдельный пляж с рядами расположенных друг над другом кабинок. Если смотреть издалека, это размеренное чередование напоминало пчелиные соты. В одном месте дети по очереди прыгали с волнореза – мальчик рыбкой, пухленькая загорелая девочка – солдатиком, во все стороны летели радужные брызги. Пешеходов почти не было – местные жители предпочитали мотороллеры и маленькие мотоциклы. Один только раз мимо Нины прошел молодой мужчина, небрежно, на одном пальце, несший белую проволочную клетку, внутри которой вальяжно раскинулся толстый рыжий кот, чуть приоткрывший один глаз, когда его проносили мимо Нины. В этом районе было полно толстых кошек, важно и неторопливо прогуливавшихся по улицам среди сгущающегося и как бы уплотняющегося света послеобеденного солнца. Нина добрела до парка и уселась на скамейку. Чуть подальше на площадке под присмотром воспитательницы играли дети. На лавочках сидели старушки и женщины с колясками. Всех поочередно обходил нищий в растянутой майке и рваных джинсах и просил «una moneta». А у Нины не было еще ни одной итальянской монетки, только русские, которые вряд ли могли бы хоть как-то пригодиться этому нищему.

4
В половине седьмого у Нины была назначена встреча с Левкой у фонтана на piazza Ferrari. Был приятный теплый вечер, когда солнце еще не село, но жара уже уменьшилась. Нина немного опоздала, потому что вышла не на той остановке и не смогла сразу найти эту площадь. Левка увидел ее издалека и радостно помахал рукой. «Я знаю, женщинам этого говорить нельзя, но я соскучился!» – сказал он. Нина была рада его видеть, но вряд ли могла бы ответить ему тем же самым. Ведь для того, чтобы скучать, нужно хотя бы понимать, кто именно скучает, а весь этот длинный восхитительно солнечный день она провела в полном отчуждении от самой себя. Не было никакой Нины, было просто какое-то существо без пола и возраста, бессмысленно лежавшее на солнце и бродившее по окрестностям. Тем не менее после дня пустоты и полного расслабления было довольно приятно обняться с Левкой и вот так, обнявшись, отправиться осматривать старый город.
Площадь, вымощенная гладкими булыжниками, как бы скользящая вниз улица, похожая на ущелье, итальянский подросток на мотороллере, обогнувший их ловко и даже не без некоторого изящества, витрина магазина, в которой были выставлены яркие ткани, спускавшиеся из верхнего угла красивыми плавными складками. Задумчивые львы у входа в собор San Lorenzo. Маленькая уютная площадь, на которой мужчина с собранными в хвост длинными волосами поил из пластиковой бутылки разморенных жарой больших бездомных собак. Аптека, газетный киоск, магазинчики и крохотные кафе, около которых на улице стояли по два-три ажурных столика. Дома были пяти- и шестиэтажными, ширина некоторых переулков была меньше метра. Нина раскидывала руки, и ее пальцы с обеих сторон легко касались выщербленной штукатурки. Позеленевшие дверные ручки, филенчатые двери с облупившейся краской, и многочисленные задумчивые и печальные Пьеты в специальных нишах угловых домов…
Старый город был весьма разнообразным – попадались и приведенные в порядок дома состоятельных людей, и ветхие строения, заселенные нищими мигрантами из Азии и Африки. Нина с Левкой специально прошлись по via di Pre – главной улице старого города, пересекавшей как более зажиточные, так и самые бедные районы. Поперек улицы на протянутых из окна в окно веревках сушилось белье. В маленьких лавочках продавали национальную еду и дешевую одежду. Прямо на via di Pre, совсем как в кино, шла чужая непонятная жизнь. Здесь спорили и ссорились, готовили еду, играли в карты и в кости, а то и просто сидели на корточках и молча смотрели на прохожих. Чем дальше, тем все меньше становилось европейской одежды и все больше непривычных запахов и звуков. Индусы, арабы, тайцы, вьетнамцы, китайцы, иссиня-черные и матово-коричневые африканцы… Нина чувствовала себя вдвойне чужой этому странному разноцветному миру. В узких переулках на высоких табуретках сидели под красными фонарями трансвеститы, почему-то похожие на плохо связанные узлы яркого дешевого белья. «Вот, будешь себя плохо вести – заведу себе любовницу-негритянку», – тихо хихикнув, зачем-то сказал Левка.
Они свернули в переулок и вышли в приличную, вымытую и вычищенную, часть Генуи. Нина пыталась как-то определить свои ощущения, но, кроме слова «восторг», в голову не приходило ничего, а это слово было слишком уж пафосным и однозначным. Потом они сидели в небольшой пиццерии, в зале с довольно низким потолком, выбеленное пространство которого делили на неравные части черные деревянные балки. Нина пила красное вино, смотрела на молодых и старых итальянцев, сидевших за соседними столиками и что-то крайне увлеченно обсуждавших. Белые скатерти, темно-красные салфетки, большие тяжелые тарелки и массивные вилки, глухо звеневшие, если, не удержавшись, они вдруг выскальзывали из пальцев. На выходе, буквально в пяти шагах от пиццерии, стояла романская церковь, спокойная и мощная, несмотря на свои небольшие размеры. Церковь перетягивала все внимание на себя – окружающие ее дома как бы отступали на второй план. В узких улицах светили фонари, и их свет отражался от вымощенной гладкими камнями мостовой. Из прикрытых ставнями окон первых этажей доносились приглушенные голоса, стук вилок и звук работающих телевизоров.
Левка с Ниной, прижавшись друг к другу, ехали в автобусе на заднем сидении. Левкины руки были горячими и неспокойными, он то перебирал ее пальцы, то осторожно поглаживал внутреннюю сторону ладони, так что Нине становилось щекотно, и она, не выдерживая, начинала посмеиваться. Автобус проезжал мимо освещенных подъездов с мраморными ступеньками и ковровыми дорожками, в глубине которых стояли громадные горшки с цветами. На остановке было пусто. На углу улицы в каменной нише шепталась какая-то парочка. Воздух был свежим и приятным. В квартире опять со стороны магистрали доносились протяжные шорохи от проносившихся мимо машин. Чуть наискосок от окна светил фонарь, и его бледные отсветы длинными полосами лежали на белом потолке. Поскрипывал матрас, простыни были влажными, кожа – горячей, шепот – бессвязным. Засыпая, Нина с ленивым удовольствием подумала о том, как правильно она сделала, что все-таки приехала в Италию…

5
В субботу Нина с Левкой решили отправиться в горы. Они хотели пройти по горной тропе вдоль моря до местечка San Fruttuoso, а потом вернуться обратно на катере. К городку Camogli – месту, где начиналась тропа, надо было ехать на поезде. Станция находилась неподалеку от Левкиного дома. Павильон был маленьким и совершенно пустым. На перроне стоял одинокий автомат для продажи билетов, с каким-то суховатым неприятным щелчком выплюнувший маленькие жесткие прямоугольники. Длинный стремительный поезд, высокие кресла у окна, за которым проносились увитые цветами каменные стены, крытые красной черепицей крыши, сложенные из грубого камня дома, небольшие уютные дворики, дороги, карабкающиеся вверх по крутым склонам гор. Внезапно все гасло – поезд въезжал в один из многочисленных туннелей. Каждый раз, когда опять становилось светло, Левка улыбался и кивал Нине, наклоняя голову немного набок, отчего в нем снова появлялось что-то птичье. Кроме них, в этом вагоне ехали еще несколько студентов с рюкзаками и парочка пожилых итальянцев. В кресле с другой стороны прохода сидела молочно-белая шведка в коротких шортах и, рассыпая вокруг себя крошки, ела хлеб с сыром.
На станции в Camogli народу было чуть больше. Они спустились вниз к набережной, взглянули на курортную толпу, лениво фланирующую взад и вперед, на маленькие еще пустые кафе, в которых призывно звенели тарелками официанты, и пошли туда, где начиналась длинная лестница, ведущая наверх к местечку San Rocco. Левка стал расспрашивать про дорогу у местного жителя, только что припарковавшего мопед у края пыльной площади. Итальянец был настроен очень мрачно, он неодобрительно качал головой и указывал на их обувь с видом пророка, предвещающего конец света. «Он говорит, что в такой обуви туда идти нельзя», – перевел Левка. Нина посмотрела на свои удобные мокасины – подошва у них была нескользкая и ходить в них было очень удобно. Левка тоже посмотрел на мокасины, потом – на свои собственные сандалии. «По-моему, он преувеличивает… Ладно, пошли!» – сказал он.
Лестница действительно была невероятно длинной. Метров через сто Нина уже перестала думать о чем-то постороннем и стала считать ступеньки. Еще через сто метров она бросила счет и, намечая себе следующую точку подъема, старалась только поддерживать равномерное дыхание. Левке тоже приходилось нелегко. Когда они добрались примерно до середины и присели отдохнуть, он стал ворчать, что стар уже для таких подъемов и что она, Нина, совершенно напрасно его на это подбила. Они сидели под высохшим деревом на сухих листьях и прошлогодних темно-коричневых иголках. Левка достал пластиковую бутылку и начал жадно пить воду. Звук его глотков и слабый плеск воды в бутылке почему-то были Нине неприятны. Надолго останавливаться не следовало, и снова бесконечные пролеты, немного покатые бетонные ступеньки, чуть более широкие площадки, на мгновение остановиться, два раза глубоко вдохнуть – и снова лезть вверх, несмотря на боль в непривычных к таким движениям мускулах.
Местечко San Rocco оказалось очень милой маленькой деревушкой. Дома там стояли как бы один над другим. Теплая бетонная дорожка покрутилась немного и уперлась прямо в желто-белую церковь, казавшуюся – из-за небольших размеров окружающего ее пространства – необыкновенно высокой. Она как бы парила над морем. Перед церковью собрались празднично одетые местные жители. Чуть дальше обнаружился питьевой фонтанчик. «Интересно, можно ли пить эту воду?» – задумался Левка. Тем не менее он все-таки достал уже опустевшую пластиковую бутылку. Струя падала с гулким и влажным шорохом, отчего-то казавшимся в это утро Нине довольно мучительным, и потому она отошла подальше, к противоположной стороне площадки, туда, где круглые металлические перила отделяли дорожку от крутого обрыва. Внизу поблескивало на солнце темно-зеленовато-синее море. Поближе к берегу в два ряда стояли на якоре яхты и маленькие лодки. Сверху, впрочем, яхты тоже казались совсем маленькими, будто игрушечными. Вода была прозрачной, так что с высоты того места, где стояла Нина, было хорошо видно каменистое дно. С той стороны, откуда они пришли, крутой дугой выгибался залив, к самому краю которого с медленно понижавшегося горного склона спускался городок Camogli.
Они еще немного прошли по деревне. В одном месте дома уступами, как скалы, нависали над тропой. Как-то неожиданно появился лес – только что они были между домами и вдруг оказались во влажном жарком лесу, где пахло прелыми листьями, блеклой желто-зеленой травой и сладкими терпкими цветами. Под кустом, свернувшись калачиком и уткнув нос в белую лапку, спал рыжий кот. Чуть дальше прямо с краю дорожки росли лесные орехи, еще незрелые, покрытые мягким едва заметным пушком. Потом лес кончился, и тропинка пошла прямо по горным склонам, все ближе и ближе прижимаясь к скалам. Левка шагал впереди, да еще так быстро, что Нина еле за ним успевала, постоянно отвлекаясь на то, чтобы жадно и внимательно смотреть по сторонам. Развалины форта, сооруженного во время Второй мировой. Бетонные глыбы, поросшие мелкими желтыми цветочками. Жара, тяжелые ленивые жуки, жужжание шмеля. Тишина и покой просто невероятные, так что совсем невозможно было представить, как когда-то отсюда, тяжело откатываясь назад, гулко и безостановочно били по морю пушки. «Давай я тебя сфотографирую, – сказал Левка, – а то, что ж это, у тебя ведь ни одной фотографии не будет!» Потом оказалось, что из-за тени от светло-синей панамки на снимке видна только четверть ее лица, и от этого легкая улыбка Нины превратилась в неприятную ироническую усмешку.
Склон горы меж тем становился все круче, в некоторых местах приходилось пробираться, держась за приделанные к скале цепи. Несмотря на мрачное предсказание местного жителя, мокасины совсем не скользили по камню, и потому Нина ничуть не думала об опасности, она даже особенно наслаждалась ощущением полета над бездной. На тропе попадались самые разные люди, и все они при встрече говорили друг другу «Salve!» Нина и Левка тоже в ответ говорили им «Salve!» Нине при этом было чуть неловко, как будто это слово было каким-то ненастоящим. И в то же время узкое пространство тропы всех нечувствительно объединяло и уравнивало, так что и ничего не сказать при встрече тоже было бы неправильно. Ближе к концу пути тропа опять начинала карабкаться в гору. Перед последним, самым сложным переходом они присели отдохнуть. Камни были теплыми. На горизонте море сливалось с небом. Из соседней бухты выскочил катер и, оставляя за собой пенистую белую полосу, стремительно понесся вдаль.
Нина пыталась поймать в объектив чистую пустую перспективу – чтобы в кадре были только скалы и море, но как только она примеривалась, появлялись какие-то лодки и пустое дикое пространство тут же становилось обжитым и почти домашним. Левка сидел у ее ног и рассказывал о том, что мечтает купить яхту, уйти на ней в море и провести целый год в полном одиночестве. Нина перевела фотоаппарат на поросшие ослепительно зелеными кустами серо-коричневые скалы. Эти цвета выглядели необыкновенно умиротворяющими. Она представила, как холодными зимними вечерами станет рассматривать эти фотографии, и несколько раз с удовольствием нажала кнопку спуска. Затвор щелкал с каким-то жестковатым присвистом. А еще вот, говорил Левка, у него давно задумано – как только вырастут дети, он заберется на какую-нибудь красивую гору и сдохнет. Нина поместила фотоаппарат в футляр, аккуратно положила в рюкзак, потом сделала полтора шага к обрыву, взмахнула руками и сказала: «Хочешь – прыгну?!» Внизу тихо и неспешно бились о камни темно-зеленые морские волны. «Дура!» – закричал Левка, схватил ее за руку и оттащил от обрыва на безопасное расстояние.
Потом они опять лезли в гору – Левка легко и вроде бы непринужденно, а Нина из последних сил, останавливаясь и тяжело дыша на каждом повороте. Она отстала от него на несколько шагов, и ей никак не удавалось сократить это расстояние. То ли от усталости, то ли из-за этой постоянно сохранявшейся дистанции, но Лев стал вдруг казаться ей почти незнакомым, он будто находился в своем собственном мире, куда ей не было доступа. Упрямый и равнодушный затылок, шея со спускающимися на нее темными завитками отросших волос, желтая футболка, какая-то замкнутая, словно специально отвернувшаяся от всех спина, светло-коричневые шорты, хорошо вылепленные икры и мерно передвигавшиеся ступни в удобных сандалиях – все это было чужим и одновременно немного нелепым, как будто не совсем настоящим. Особенно резко это чувствовалось по отношению к тому, что их окружало, – скалам, морю и небу, реальным какой-то высшей реальностью, так что даже и мысли не возникало усомниться в их существовании.
Наконец они перевалили через вершину и, скользя по усыпавшим тропу мелким камешкам, стали спускаться вниз. Нине все время хотелось раскинуть руки и побежать. Левка, удерживая ее, начал говорить о том, как важно вовремя дописать диссертацию и как упорно она должна работать, чтобы достичь успеха. Нина смеялась, подошвы ее ботинок все скользили по камням, которые обрывались и с сухим бодрым шорохом катились вниз по красноватой глине. Тропа заканчивалась каскадом металлических лестниц, у которых тонко и сладко звенели слегка прогибающиеся ступени. Нина все сбивалась на бег и начинала перепрыгивать через две-три из них – ее никак не оставляли ощущение легкости и ожидание мгновения полета, все казалось, что она по-прежнему стоит над бездной, раскинув руки, и смотрит на темно-зеленую воду с мелкими завитками ослепительно белой пены. Левка шагал где-то позади все также размеренно, уверенно и спокойно. Звук его шагов складывался в правильную и обстоятельную мелодию, похожую на ученическое упражнение, которая никак не сочеталась с резкими, быстрыми, то почти неслышными, то неожиданно громкими шагами Нины.
Она перепрыгнула через последнюю ступеньку и оказалась на галечном пляже. Прямо перед ней высилось мрачное и мощное аббатство, которое ничуть не портили похожие на средневековые штандарты рекламные плакаты и два легких ресторанчика-пристройки. Дело было к вечеру, солнце с пляжа ушло, и потому отдыхающих на нем уже не было, остались только два синих шезлонга с белым и желтым полотенцами. Но чуть выше в горах солнце еще было, оно радостно и немного томно освещало желтую штукатурку дома, перестроенного из старинной башни. Катер уже покачивался на волнах, но они еще немного посидели на теплой гальке. Левка смотрел на Нину с какой-то непонятной и даже несколько излишней серьезностью. Он казался отстраненным, словно ушедшим в свой собственный мир, в свою прочную радужную раковину, постоянно и упорно имитирующую звуки слегка волнующегося моря. Усатый капитан улыбался и говорил пассажирам что-то смешное и ласковое. Море собиралось складками, становилось плоским и снова подергивалось рябью. Внизу, сложив весла, сидел в лодке лохматый одноглазый старик, рассказывавший что-то веселое плавающему рядом мальчику. Капитан прокричал нечто распорядительное, матрос смотал толстый белый канат, застучал мотор, запахло бензином, катер дернулся, отошел от причала и, не торопясь, спокойно и вальяжно, вышел в открытое море.
Пожалуй, ничего красивее побережья, мимо которого они проплывали, Нина не видела никогда. Впоследствии она неоднократно пыталась описать свои впечатления, но ей все время не хватало слов – изображение получалось то слишком бледным, то каким-то открыточным и совершенно неживым. Она хорошо помнила только, как, скрестив ноги, сидела на деревянной скамейке и грызла незрелые мягкие орехи, которые все доставал и доставал из своего рюкзака Левка. Катер два раза приставал к берегу, палуба постепенно заполнялась пассажирами, о чем-то тихо говорившими между собой. Скалы резко обрывались в море, и потому к небольшим пристаням, на которых ждали катера желающие уехать, спускались сверху длинные крутые лестницы. Солнце скатывалось к горизонту, на море было довольно прохладно, а вот около скал – еще жарко, словно они торопились поскорей, пока не стемнело, отдать обратно все накопленное за день тепло. Нина даже не пыталась говорить, она не отвечала на Левкины вопросы и не подбирала подбрасываемые им словесные мячики, а просто сидела на скамейке и смотрела – на скалы, на море, на облака, на темнеющее небо, на людей, сидящих на этой же палубе, и о чем-то беседующих. Она чувствовала себя отдельной, но не безнадежно, а как-то приятно – как зритель в темном зале кинотеатра бывает не до конца отделен от того, что происходит на экране.
Когда они вернулись в Camogli, то снова оказались на той же самой, но теперь уже намного более оживленной набережной. «Да, все курортные местечки похожи друг на друга…», – сказал Левка. Поезд подошел очень быстро и тронулся сразу же, едва они успели заскочить в вагон. Свободных мест в нем не было. Нина и Левка стояли в тамбуре – близко друг к другу, но все-таки не касаясь, а только чуть-чуть покачиваясь в одном и том же ритме, под одно и то же размеренное и равномерное перестукивание. Поезд мчался сквозь туннели, мимо увитых плющом изгородей. На Левкиной станции он не останавливался, и потому им пришлось выйти чуть раньше. Сил уже совсем не было, и они кое-как, с большим трудом, медленно добрели до остановки автобуса. Плотная итальянская девчонка, увидев их, вежливо отошла подальше, чтобы не мешать. Они сели на теплые покатые металлические сидения. Левка взял Нину за руку и сказал: «Наверно, сейчас в Москве о тебе кто-то думает…». Мимо проносились машины, с тарахтением проезжали мотороллеры. Пахло нагретым асфальтом и теплым крашеным железом. Нина пыталась составить какую-то фразу, но слова скользили по краю сознания, уворачивались от ее взгляда и никак не желали складываться в связное предложение.
Пока они ехали в автобусе, пока шли до Левкиной квартиры, уже стемнело. Нине нравилась темнота, особенно то, как ложились отблески фонарей на пол, выложенный светлой керамической плиткой. Она стояла под душем и с отстраненным удовольствием – как будто это была не ее кожа – следила за своими ощущениями от бегущей по телу воды... Усталость придавала прикосновениям какое-то совершенно иное качество. В этот раз между ними почти не было нежности, была лишь обреченность влечения, невозможность остановиться – как будто бы даже вопреки желанию обоих. Сухость, жесткость и невероятное чувство усталости… Нина заснула быстро, точно куда-то провалилась, вопреки своему обыкновению не успев даже ничего подумать перед мгновенным погружением в сон.

6
Утро следующего дня все длилось и длилось. Они валялись на смятой постели, не в силах ни встать, ни просто отодвинуться друг от друга. Нину даже несколько удивили жадность и решимость собственного тела – в отличие от самой Нины, оно хорошо понимало, что ему нужно. Нине хотелось на улицу, на солнце, к морю, в какой-нибудь маленький старинный городок с серыми каменными домами и гладкими мостовыми, хотелось, наконец, просто чаю и танцующих пылинок в солнечном луче, падающем на белые плитки пола. Тело хотело прикосновений и постоянного то мерного, то ускорявшегося движения. Оно было неутомимо и ненасытно настолько, что это уже начинало быть скучным. Наконец Левке кто-то позвонил, Нина слезла с кровати и пошла в душ. Было около четырех часов. Поехать в этот день они уже никуда не успевали, и потому решили пойти в Аквариум, который находится в Porto Antico – старом порту в центре Генуи. По дороге Левка рассказывал Нине про разных рыб, обитающих в этом Аквариуме. По его словам, скаты в нем были совсем ручные, так что их даже можно было погладить. Нина чувствовала себя не до конца проснувшейся. Все, что ее окружало, – и люди в автобусе, и старые дома, и ленивая разноцветная толпа на набережной, и блестевшие на солнце строения старого порта – казалось ей каким-то наполовину снящимся, как бы выступавшим на мгновение из смутной реальности сна и тут же проваливавшимся обратно. Зато Аквариум с его темнотой, прохладой и странными, никогда ранее не виденными Ниной созданиями, вдруг неожиданно оказался совершенно реальным.
Они долго бродили темными коридорами, за прозрачными стенками которых лениво шевелили плавниками разноцветные морские чудища. Нине особенно понравилась рыба-луна. Рядом с витриной стояла парочка американцев с маленьким ребенком, который размахивал ручками и время от времени пронзительно вскрикивал. Нина невольно задумалась о том, что именно, кроме света, тени и мягкого дрожания отблесков подсвеченной воды, может видеть это крошечное существо. Родители, подойдя поближе, внимательно разглядывали круглую толстую рыбу, и сами они в этом мерцающем и переливающемся свете казались самыми обыкновенными обитателями морского дна. На редкость хороши были дельфины – проворные обтекаемые тела, ловкие быстрые движения. А вот скатов на месте не оказалось, видимо, их куда-то переместили. Левка ужасно огорчился, сел на пол у стенки, обхватил голову руками и сказал, что дальше не пойдет. «И вообще у меня начался синдром абстиненции», – капризно добавил он. Нина села рядом, погладила его по голове... Волосы у него были темные и жесткие, напоминающие щетину чуть-чуть подросшего лохматого щенка. Левка поднял голову и посмотрел на Нину, но не в глаза, а куда-то немного вбок. Его взгляд показался ей несколько странным – при всей внимательности и неотступности он как будто смотрел не прямо на нее, а на что-то за ее спиной. Нина даже оглянулась, но там ничего не было – только темный коридор с синеватыми отблесками дрожащего света.
Они еще немного походили по Аквариуму, потом вышли на галерею и сели в кресла у стеклянной стены с видом на гавань и на яхты самых разных форм и размеров. Это помещение чем-то напоминало зал ожидания аэропорта или небольшого морского вокзала. Было тут вполне определенное впечатление пограничности, промежуточности, никак не соединявшееся со всем тем, что они только что видели. Впрочем, возможно, что впечатление это было связано не с самой галереей, а с видом на порт, на строения из красного кирпича и легкого светлого пластика, на мачты яхт и маленькие кораблики… Все это внушало мысль о скуке и ненадежности твердой земли и о бесконечной любви к стихийному и вечно меняющемуся морю, рядом с которым даже смерть теряла свое устрашающее качество и становилась чем-то другим. «Как будто в бурях есть покой…», – подумала Нина. Левка потрогал ее за руку и вдруг опять начал говорить о том, как купит яхту, уйдет в море и останется наконец совершенно один. Однако там, где они сидели, на одиночество не было никакого намека – у причала внизу толпились яхты и моторные лодки, пронзительно – так, что было слышно даже сквозь стекло, – кричали чайки, издалека доносился густой гудок какого-то большого, проходящего мимо, морского судна. Нина из своеобразной солидарности подумала о своих собственных мечтах и с удивлением поняла, что не хочет ничего, более того – вообще в данный момент не способна представить хоть какое-то свое будущее.

7
Когда они вышли из Аквариума, впереди был еще целый вечер. Левка предложил подняться наверх в горы, посмотреть на старые форты и стены, кольцом окружающие город. Они разыскали Righi – станцию фуникулера, запрятанную среди старинных домов и с виду чем-то напоминавшую маленькое кафе-стекляшку, в которых во времена детства Нины продавалось мороженое. Три вагончика медленно ползли вверх, останавливаясь на промежуточных станциях, пассажиры входили и выходили – фуникулер тут был обычным средством городского транспорта, даже билеты на него и на автобус были совершенно одинаковыми. Нине нравилось смотреть, как проплывают мимо окна увитые цветами каменные стены, как появляется в проемах между домами освещенное заходящим солнцем розовеющее небо, нравился даже сам немного натужный звук работающего двигателя и резковатые хлопки открывающихся и закрывающихся дверей. Минут через десять они вышли на самой верхней станции – Zecco. Этот павильон был уже похож не на кафе, а на затерянную высоко в горах метеорологическую станцию, причем этому ощущению потерянности ничуть не мешал раскинувшийся внизу большой и шумный город. Наверху дул ветер, и было не то чтобы прохладно, но как-то слегка зябко. Они постояли на площадке, посмотрели на Геную, на тесные, почти сплошные крыши старого города, на море, плавно выгибавшееся на горизонте, на построенную прямо в море взлетно-посадочную полосу, на большие корабли, неторопливо и с какой-то прощальной обреченностью уходившие вдаль.
Вверх почти прямо шла асфальтовая дорога, на которой немного впереди них обнаружилась интересная пара – собранная деловитая девушка и несколько более расслабленный юноша. У девушки были тонкая талия и широкие крутые бедра, ноги в босоножках на высоких каблуках она ставила решительно и уверенно, почти втыкала пятку в мягкий после долгого жаркого дня асфальт. Нина даже посмотрела на дорогу – вдруг там остались следы тонких острых каблуков. Но следов не было… Юноша нес в руке свернутое одеяло. В движениях обоих были слаженность и целеустремленность. Нина вспомнила, как, пока они сидели и ждали, Левка рассказывал, что форты в горах – это любимое место свиданий у не очень состоятельной генуэзской молодежи. «Они мало зарабатывают и долго живут с родителями», – пояснил он. В этой паре, в их размеренном и уверенном движении вперед, была какая-то спокойная красота. Пока Нина с Левкой, остановившись посреди дороги, рассматривали старую стену и примыкавшее к ней здание непонятного назначения – то ли казарму, то ли гостиницу, девушка со своим спутником скрылись за поворотом, и догнать их потом уже не удалось. На самом верху оказалось кафе, на каменной террасе которого сидела большая и шумная компания. На площадке внизу стояли совершенно пустые массивные столы. Наверх вела лестница с выщербленными ступеньками, на одной из которых спал толстый черный кот, чья шерсть блестела в отблесках желтого света, падавшего со второго этажа.
Нина, чуть обогнав Левку, прошла сквозь узкие каменные ворота – вслед за ней, полностью загородив проход, медленно проехала маленькая красная машина. Левку не было видно всего пару мгновений, но этого времени вполне хватило, чтобы Нина почувствовала себя одинокой и совсем отдельной. В этом ощущении были легкая грусть и какая-то непонятная сладость, словно место, где она находилась, почему-то выбрало ее одну и не хотело делиться ею ни с кем. Нина тем не менее дождалась, пока проедет машина, убедилась в том, что Левка идет следом, и только после этого очень быстро пошла, почти побежала вперед. Слева был поросший лесом, почти отвесно обрывавшийся вниз склон, справа – довольно широкая площадка, напоминавшая редкий немного запущенный парк – с каменными скамейками и деревянными столиками. Все это было ограничено невысоким – примерно по пояс Нине – каменным парапетом. Нина подошла поближе – и ахнула: она стояла на самом верху мощной стены, откуда открывался сказочный вид на долину и далекие горы. Острые и немного сглаженные, покрытые снегом вершины. Крутые, поросшие лесом склоны. Темно-розовое небо с вытянутыми плоскими облаками. От всего этого у Нины мгновенно перехватило дыхание, из головы исчезли все посторонние мысли, любые слова должны были казаться здесь ненужными и даже какими-то странными – столько поразительного молчаливого достоинства было в этих горах и в этом небе. Подошел Левка, погладил ее по плечу и сказал: «Вот видишь, как здесь красиво…».
Только там, наверху, стало понятно, какой богатой и надменной была когда-то республика Генуя. Сложно было даже представить, сколько сил и средств надо было потратить, чтобы выстроить эти стены и форты. Но главное, пожалуй, тут было даже не в деньгах, а в том изначальном аристократическом желании отгородиться от всего остального мира, отодвинуть всех ненужных на приличное расстояние, которое чувствовалось во всех этих мощных, почти не пострадавших от времени, укреплениях. И самое главное – во всем этом был невероятный, какой-то совершенно неземной покой. Нина вспомнила город Судак и Генуэзскую крепость, которые ей случилось посетить около года назад. И вот в той крепости, в ее приподнятом над всеми окрестностями положении, в ее стенах и башнях, в старом Консульском замке, из окна которого точно так же была видна вся округа, в дозорной башне, куда они влезли, несмотря на запрещающие таблички, были очень похожие достоинство и отдельность, даже некоторая брезгливость, этакое noli me tangere, повторяемое на разные лады старыми обветренными камнями. И как ни странно, в этом молчаливом и неотступном противостоянии всем и всему было для Нины что-то неуловимо родственное. Она стояла на вершине стены, смотрела на горы и чувствовала себя здесь какой-то странно уместной, как будто именно тут в некотором роде и находилась ее духовная родина.
Молчание, видимо, становилось для Левки все более тягостным, потому что он как-то поежился, словно ему вдруг стало холодно, и начал рассказывать о том, как устроил своему сыну, который мечтает стать летчиком, полет на настоящем самолете. Нина поддакивала, кивала головой, но на самом деле не слушала. Намного больше чужих историй ее интересовал туман, поднимавшийся снизу из долины. Там горели огоньки небольшой деревушки, которые по мере сгущения тумана все более и более тускнели и расплывались, превращаясь в светлые мерцающие пятна. Чуть ниже слева по горному склону, выбрасывая белые дымки, неторопливо ехал поезд – паровоз и три маленьких вагончика, окна которых мгновенной яркой точкой отражали розово-желтые лучи заходящего солнца. Вдали по автостраде ползли автомобили. С того места, где они стояли, были хорошо видны только кружочки горящих фар, которые то скапливались в одном месте, то растягивались по всей дороге – перед въездом в туннель всегда собиралась большая пробка. Справа поближе к городу находился футбольный стадион, со стороны которого до них иногда доносились слаженные крики болельщиков.
Постепенно темнело и становилось все холоднее, очертания горных вершин уже расплывались в полумраке, в расположенном чуть выше форте Sperone загорелись огни, Левка уже пересказал все свои истории и снова замолчал, а Нина все никак не могла решиться отойти от каменного парапета. Наконец Левка, которому на следующий день нужно было выходить на работу, все-таки уговорил ее уйти. Асфальт блестел в свете фонарей, по сторонам дороги темнел лес, вдруг сделавшийся таинственным, в кафе была уже заполнена вся терраса, там стучали вилками, громко разговаривали и смеялись. Они спустились вниз, полюбовались панорамой ночной Генуи, попробовали даже сделать несколько фотографий. Левка, поставив локти на металлическую планку ограждения и стараясь не шевелиться, долго и бережно держал фотоаппарат, пока не щелкала кнопка затвора. Нина смотрела на яркие огни порта, на темно-синее море, почти незаметно переходящее на горизонте в темно-голубое небо. Терпения у Левки было предостаточно, так что из трех две фотографии вполне получились, и только на одной впоследствии вместо фонарей и темных, почти неразличимых контуров домов обнаружились светло-желтые, голубые и зеленые расплывчатые пятна. Гремящий цепями и колесами вагончик вернул их к привычной цивилизации. По дороге к Левкиному дому, когда они уже вышли из автобуса, Нина увидела большую афишу, сообщавшую о том, что каждый вечер в форте Sperone местный театр дает представление. «О! Мы обязательно туда сходим!» – сказал Левка. На этот раз Нина засыпала после положенной дозы вздохов и прикосновений с одной мыслью – о старых камнях и мощных стенах и о странной, исходящей от них почти неуловимой любви.

8
К форту Sperone Нина с Левкой приехали на машине и долго искали, где бы им остановиться. Вдоль узкой горной дороги стоял длинный ряд разноцветных автомобилей. Левка проехал далеко вперед, свернул на другую дорогу, вернулся обратно и наконец обнаружил место, подходящее для парковки. Перед самым выходом они легко и почти по-дружески поцеловались. За весь прошедший длинный солнечный ленивый бесконечно тянувшийся день Нина успела по нему соскучиться. Левка протянул руку, нажал на какую-то кнопку и опустил вниз спинку кресла… К этому времени уже начало темнеть, так что снаружи их не было видно. Проезжавшие мимо машины освещали фарами запотевшие стекла. Их свет расплывался яркими оранжевыми пятнами. Левка прижимал Нину к сиденью и ждал, пока машина проедет, а потом со стоном продолжал прерванное движение. Через какое-то время они все-таки вышли на темную пустую дорогу с длинным рядом будто уснувших автомобилей.
Нине казалось, что она сквозь подошвы чувствует тепло остывающего асфальта. Все вокруг нее было исполнено какой-то странной гармонии. И горы, и темнеющее небо, и узкая, круто уходящая вверх асфальтовая дорога, и цветущие кусты – все это были словно инструменты в огромном незримом оркестре, музыку которого ей совершенно случайно удалось сегодня подслушать. Левка хлопнул дверью машины, прозвенел кнопкой сигнализации, поправил ремешок сандалии, обнял Нину за плечи и сказал: «Ну, пойдем…». Потом они стояли в толпе у входа в форт Sperone перед самыми настоящими коваными железными воротами, открывавшимися где-то раз в двадцать минут для того, чтобы впустить очередную порцию зрителей. Стоять пришлось довольно долго. Нина прислонилась к Левке и уже почти заснула, так что все окружающее – слабый бледно-желтый свет фонарей, толстые каменные стены, песок и камни под ногами, тихо переговаривавшиеся итальянцы, ходившие посреди толпы и собиравшие милостыню актеры в средневековых костюмах – стало казаться ей частью какого-то запутанного многосоставного сна, когда ворота наконец открылись и их пропустили внутрь.
Верхом на каменном парапете сидел шут и с забавными ужимками рассказывал о великолепном празднестве, который дает для своих гостей principe Prospero. По его требованию зрители несколько раз прокричали славу и здоровье этому князю, после чего их провели по разным помещениям форта, в каждом из которых показывалась какая-то отдельная сценка. Представление называлось «Маска Красной смерти» и соответственно являлось инсценировкой нескольких рассказов Эдгара По. Нине был понятен только общий смысл происходящего, но зато в этих условиях совершенно по-особому действовали мимика, жесты и музыкальность интонации актеров. Особенно Нине понравился спор двух женщин. Одна – худая, резкая, угловатая – упрекала другую в чем-то, явно связанном с потерянным либо находящимся на грани потери мужчиной. Вторая – чуть кругловатая и какая-то уютная – лениво отмахивалась от ее обвинений, так что по одной лишь жестикуляции было понятно, кто уже заранее победил в этом споре. Первая девушка как бы выстреливала в свою собеседницу короткими обвиняющими фразами, вторая отвечала так, что все эти стрелы – это было хорошо заметно – все эти жалящие обвинения, так и не долетев, бессильно падали у ее ног.
Левке больше всего понравился Минотавр. Он метался под низкими каменными сводами в поисках выхода – и не находя, чуть ли не кидался на толпу зрителей. В его движениях было отчаяние загнанного зверя и такая же, как и у загнанного зверя, готовность убить… Потом была красивая и страшная ведьма. Насколько поняла Нина, она рассказывала о том, как из ревности и мести отравила своего возлюбленного и как наслаждалась его долгим и мучительным умиранием. Затем их отвели в большое помещение, по которому из угла в угол бродил сумасшедший в смирительной рубашке. Этот персонаж – было понятно даже Нине – обвинял в грехах уже весь мир. Потолок комнаты терялся во мраке. Окно, судя по видневшимся огням, выходило на город и гавань. Оттуда веяло накопившимся за день теплом и спокойствием, терпеливым равнодушием свободной стихии, которой не было никакого дела до ненависти, страсти и безумия, словно конденсировавшихся в помещениях старого форта... И все-таки в спектакле было что-то превосходившее условность театрального представления. Может быть, действовала обстановка – замшелые каменные стены, своды и сырые переходы. Может, происходящее воспринималось так оттого, что было уже поздно – представление, на которое они попали, было последним, и актеры выкладывались полностью, не оставляя ничего для следующих зрителей. Может, свою роль сыграло долгое стояние перед воротами, но вся та смесь отчаяния, страха, страсти, надежды и безумия, вложенная в свои произведения Эдгаром По, казалось, вполне ожила и воплотилась этой ночью.
«А ты заметила, какие красивые тут были девушки? – поинтересовался Левка и, не дождавшись ответа, добавил. – Ты бы хоть поревновала немного». Нина пожала плечами. Она не понимала необходимости «ревновать». Ревновать можно что-то свое, в котором вдруг обнаруживаются какие-то отдельные чужие черты. Но Левка не был ей своим, просто не мог сделаться своим за это короткое время – ведь хотя они были знакомы больше года, но в реальности встретились меньше недели назад. Кроме того, у нее сложилось странное впечатление, что Левка с разными людьми бывает совершенно разным, так что ревновать вообще не имело смысла – ведь таким, как с ней, он больше не будет никогда и ни с кем. Ну и самое главное – ревновать можно, когда хорошо понимаешь точку приложения этой ревности, то есть никак не сомневаешься в границах собственной личности и всегда можешь сказать, что вот здесь – это я, а здесь – уже не-я. У Нины же до сих пор – и это чувство особенно обострилось в Италии – не было уверенности в собственной идентичности. Так что кого она могла ревновать и к кому, когда обе исходные точки процесса оставались неопределенными, разумеется, было крайне непонятным.
В тот вечер после представления Левка признался Нине в любви. Они сидели на кухне и пили чай. Был уже второй или даже третий час ночи. Говорили о чем-то незначащем – о том, что будут делать завтра, или о том, куда стоит поехать в следующие выходные. Левка вдруг замолчал. В наступившей тишине было слышно, как за окном поют птицы и проносятся по corso Europa автомобили. Нина подумала о том, как она устала и как ей хочется спать. «Я тебя люблю», – сказал Левка. Нина не сразу поняла, что эти слова предназначаются именно ей. Внезапно повисшее молчание в своей непроницаемости стало почти физически ощутимым. В голове вертелась только глупая, никак не подходящая к моменту фраза: «Все на свете преходяще, и это когда-нибудь пройдет…». Впрочем, она так никогда и не смогла вспомнить, что же тогда сказала Левке в ответ на его признание. Как бы там ни было, именно с этого момента – быть может, даже и не с признания, а с жестокого и нежного, не признающего полумер и компромиссов Эдгара По – в этой истории что-то пошло не так.

9
Однажды вечером они пили коктейли в одном из кафе старого города. Это был дом относительно современной – примерно начала ХХ века – постройки, и потому у кафе внизу были огромные окна со стеклами, почему-то казавшимися зеленоватыми. В этом кафе, кроме Нины и Левки, почти никого больше не было, только в одном углу сидела и тихо беседовала какая-то солидная парочка. Впрочем, через некоторое время туда зашли трое французов – двое мужчин и одна женщина. Все они двигались как-то поразительно легко, осанка у них была не просто прямой, а какой-то показательно прямой, плечи – красиво развернутыми, движения рук – легкими и свободными. В городе проходил балетный фестиваль, везде висели афиши, рекламирующие выступления балетных артистов, так что, скорее всего, это были именно они. Нина с любопытством разглядывала всю троицу – ей всегда нравились летящие движения балетных танцоров, создававшие иллюзию какой-то неземной свободы и безответственности. Левка тоже внимательно рассматривал пришедших, усаживавшихся чуть подальше от них и заказывавших напитки. Наконец он наклонился к Нине и, едва заметным кивком указывая на девушку, шепнул: «Кажется, я ей понравился. Не смотри в эту сторону, ты ее смущаешь!» Нина пила коктейль и честно старалась не смотреть на танцовщицу, но любопытство побеждало, и не удержавшись, она кидала один-другой взгляд в ее сторону. Левка укоризненно качал головой, делал строгие глаза, а Нина начинала тихо посмеиваться.
Несмотря на иронический оборот, приданный ситуации Левкой, в тех троих было что-то иное – и это иное почему-то казалось Нине более важным, чем то, что пытался сейчас изобразить ее спутник. Они были другими – вполне вписывавшимися в то, что их окружало, но все-таки другими. Возможно, из-за того – Нина об этом знала со слов одной близкой подруги – адского труда, который был вложен в эту поразительную легкость и гармоничность движений. Возможно, из-за того, что весь этот труд был произведен ради какого-то иллюзорного и совершенно незначащего результата – мгновенного впечатления от спектакля. Особенно неправильными они казались именно здесь – невдалеке от старого порта Генуи, казалось, до сих пор еще пахнувшего золотом и пряностями, которые привозили сюда со всех концов света оборотистые и алчные генуэзские купцы. Они крепко стояли на земле и еще крепче – на морской палубе, знали цену своим усилиям – и самое главное – ничуть не сомневались ни в том, что хотят, ни в своем праве получить то, что им нужно, ни вообще – конечно же – в своем существовании. А эти трое, думала Нина, сделали все, чтобы оторваться от этой земли. От их труда не останется ничего – разве что вот она навсегда запомнит это легкое летящее впечатление и то ощущение иного, оставшееся от их прохода между столиками...
«И почему это считается, что любовь бывает только раз и на всю жизнь? – сказал Левка, когда они вышли из кафе и, обнявшись, неторопливо пошли по опустевшим вечерним улицам старого города. – Это неправильно! Настоящая любовь – это свободное чувство. Вот я встречу еще кого-нибудь и полюблю. И ты встретишь кого-нибудь и тоже полюбишь… Но мы же останемся добрыми друзьями, да?!» Нина кивнула. В этот тихий спокойный вечер на этих узких очаровательных улицах старой Генуи у нее не было никакого желания выяснять, что такое любовь и какое именно содержание вкладывает Левка в это затертое слово.

10
В один из вечеров они гуляли по passagiata в Nervi – длинной, идущей по берегу моря, вымощенной красноватой керамической плиткой дорожке. Нина пыталась отыскать скалу, которую описывала в своем автобиографическом рассказе Марина Цветаева. Карабкаться по этим скалам – в полном соответствии с рассказом – оказалось довольно легко, так как они были слоистыми и выщербленными ветром. Тропа начиналась от маленького заливчика, отгороженного от моря каменной насыпью и молом. В заливчике находилась лодочная станция, здесь же, как и у Левкиного дома, было нечто вроде импровизированного пляжа. Идти по passagiata было легко и приятно. Навстречу попадалась прогуливающаяся курортная публика – спокойные, довольные своей жизнью, расслабленные люди. Справа шумело и плескало о скалы море. Вдалеке были видны яхты и проплывающие мимо большие корабли. Линия горизонта едва заметно выгибалась, и куда-то далеко, за край видимого пространства, медленно и лениво садилось темно-оранжевое солнце.
Когда они шли обратно, уже начало темнеть. В прибрежных гостиницах зажглись фонари. На верандах стучали вилками и звенели посудой. Ветер развевал длинные, свисающие со столов скатерти и шевелил полосатые матерчатые тенты. На набережной перед кафе собралась уже небольшая толпа. Освещенные окна домов, витрины маленьких магазинчиков, огни на набережной – все это отражалось в спокойной темной воде залива. И Нине почему-то казалось, что между этим надводным и тем – подводным – мирами нет никакой разницы, так что можно совершенно спокойно перешагнуть через перила и пойти гулять дальше по мокрым плиткам отраженной набережной. «Может быть, там, под водой, время идет по-другому, и подводные люди тоже намного добрее и внимательнее друг к другу», – подумала Нина. Впрочем, ей и тут было бы хорошо и спокойно, если бы не Левка, который рассказывал что-то занимательно-трагичное о своей прошлой жизни. И этот рассказ совершенно не вписывался в атмосферу тихого итальянского вечера в маленьком городке Nervi – курортном местечке, хорошо известном когда-то среди русской артистической богемы…

11
В один из последующих вечеров они пошли в местный паб выпить пива с Петером – сослуживцем Льва, о котором тот отзывался с большой похвалой. Паб был заполнен посетителями где-то наполовину. По углам висели связки крупного красного лука и пучки тонко пахнущей сухой травы, пиво было вкусным, атмосфера – расслабляющей, Петер оказался действительно очень милым, так что Нина не сразу заметила, что что-то идет не так. Она сидела за столом рядом с ним, а Левка из каких-то своих соображений поместился напротив. Петер говорил по-немецки напевно и протяжно, он был родом из Швейцарии, постоянно жил в Австрии, так что мог рассказать – и рассказывал много интересного. Был он невысоким, светловолосым, с едва наметившейся лысиной. В нем чувствовалась некая отстраненность от мира, словно он намеренно не хотел участвовать в происходящем, а вместо этого жил внутри себя какой-то тайной и сложной жизнью. Нине с ее собственными запутанными отношениями с реальностью это, конечно, не могло не понравиться.
Левка тоже, как казалось Нине, фактически не участвовал в жизни, но это не было его собственным выбором. Вернее, для полноценного участия в жизни нужно было приложить усилия, делать которые ему было просто-напросто лень. И жизнь, как бы обидевшись на такое пренебрежение, словно сама отвернулась от него, оставив сидеть на обочине в ожидании попутной машины – в неведомую ему самому сторону. Единственное, что ему оставалось сделать в таких обстоятельствах, – это бесконечно развить искусство комментария. Вот и сейчас он сидел напротив них и время от времени вставлял в разговор вежливые заинтересованные реплики, ухитряясь при этом перемежать их фразами на чистейшем русском, которые становились все более нетерпимыми и капризными по мере того, как пустела стоявшая перед ним кружка.
Когда они вышли из паба и распрощались с Петером, Левка устроил Нине самую настоящую сцену ревности. Он покраснел, надулся и начал кричать, что не может больше видеть, как она любезничает с его приятелем. Нина участвовала в подобной сцене первый раз в жизни – до сих пор этого сомнительного жанра ей как-то удавалось избегать – и потому немедленно почувствовала себя героиней плохо поставленной мелодрамы. Ощущение это не было очень приятным, тем более что по возвращении домой Левка продолжил скандалить. Было видно, что этот взрыв эмоций доставляет ему немалое удовольствие. Вообще же он достаточно чутко улавливал настроение Нины – и если что-то шло не так, как ему хотелось, заводил разговор на одну из неприятных для нее тем.
Самой неприятной была тема их совместного будущего. Нина вообще предпочла бы это не обсуждать – все должно было сложиться само собой, в конце концов, не так уж долго они были по-настоящему знакомы. Левка же то планировал ее жизнь на пять лет вперед, то начинал пропагандировать свободные отношения безо всяких обязательств, то рисовал трогательные картинки того, как Нина выйдет замуж и забудет его, Левку. Сценарии были самыми разнообразными, одинаковым в них было лишь одно – ни в одном, ни в другом, ни в третьем случае у Нины не оставалось ни свободы воли, ни права на выбор. И начальной и конечной точкой ее дальнейшей судьбы все время оказывался Левка. В один из последних вечеров, когда они пили кофе в маленьком уютном кафе неподалеку от Левкиного дома, он долго рассуждал о том, как в следующий ее приезд они отправятся в большое путешествие – через Рим в Неаполь и дальше на пароходе – на Капри и в Сицилию. Нина слушала рассказы об ожидающих их красотах, смотрела на Левкино оживленное лицо, невольно удивляясь уверенности интонации и способности выстраивать столь долговременные планы, как вдруг внутри нее что-то щелкнуло, и она каким-то странным дополнительным чутьем поняла, что ничего этого не будет, более того, что Левка сам не верит в реальность только что придуманного им путешествия.
В этот же вечер Левка торжественно заявил, что хочет купить Нине подарок – мол, будешь носить и меня вспоминать. Нине от этого предложения сразу стало неловко, ей почему-то страшно не хотелось этого подарка. Вероятно, потому что некий предмет должен был материально закрепить возникшие между ними и для нее до сих пор во многом иллюзорные отношения. У Нины до сих пор не исчезло ощущение сна, Италия до сих пор казалась ей не совсем настоящей или же, если быть точным, ненастоящей была не Италия, а сама Нина с ее постоянными сомнениями и оставшимися где-то за скобками проблемами. Из-за этого стойкого ощущения все происходящее с ней в Италии казалось Нине каким-то выдуманным, как будто она давным-давно прочла об этом в каком-то третьесортном романе или же увидела в небрежно снятом старым, когда-то известным, режиссером сентиментальном кинофильме. Она не верила в то, что история с Левкой окончится после ее отъезда, но и не представляла, что может быть между ними дальше. И потому появление символического предмета выглядело ненужным насилием над обстоятельствами.
Они долго бродили по маленьким магазинчикам. Нина под благовидными предлогами от всего отказывалась. Левка хотел купить ей кораллы, но нитка, по мнению Нины, была слишком длинной. На самом деле эти ярко-красные окаменевшие моллюски слишком уж точно и определенно выражали смысл произошедшего между ними. Наконец после долгих блужданий и бесконечных пререканий с Левкой Нина согласилась на нитку пастовых бус. Предстоящее прощание, хотя она изо всех сил старалась себе в этом не признаваться, вызывало у нее облегчение. Нужна была пауза, чтобы подумать обо всем случившемся и понять, что же она все-таки чувствует. Левка был милым и родным, вернее, казался таким в Италии, но для него в этих отношениях не существовало никаких границ и дистанций. Его конечным стремлением, как подозревала Нина, было слипнуться с ней в единое целое так, чтобы даже было непонятно, где кончается он и где начинается она. И в этих условиях, конечно же, и речи быть не могло о сохранении хотя бы какой-то, даже самой маленькой, степени свободы.

12
В самый последний день Левка предложил отправиться на машине во Флоренцию. Выехали они довольно поздно. Дорога была очень живописной. Уютные долины с маленькими поселками, дома в которых карабкались на склоны гор, сменялись длинными темными туннелями, после которых особенно ярким и слепящим казалось полуденное солнце. Дорога какое-то время шла вдоль моря, блестевшего с правой стороны невероятной синевой. Потом Нина, на которую все-таки подействовала темнота туннелей, ненадолго задремала, а когда проснулась – они проезжали мимо Каррарских гор, чьи мраморные скалы нестерпимо сверкали на солнце. Затем по обеим сторонам дороги пошли обрабатывающие мрамор заводы. Нежно розовые и белые плиты самых разных форм и размеров были сложены штабелями. Левка ворчал, что завтра с утра ему придется везти Нину в миланский аэропорт.
Во Флоренции они оказались во второй половине дня. Времени на музеи уже не было, оставалось только просто побродить по городу и предварительно к нему присмотреться – ведь когда-нибудь, Нина была в этом уверена, она обязательно приедет сюда снова. Пожалуй, из-за этого обзорного характера прогулки Флоренция оказалась для Нины наиболее снящейся из всего, что она видела в Италии. И в то же время – странный парадокс – наиболее реальной. Может быть, оттого, что из-за завтрашней разлуки она уже заранее начала чувствовать Левку отдельным, а может быть, из-за того, что Флоренция сразу же мягко и решительно отодвинула его на второй план… В этом, пожалуй, была изощренная жестокость и безжалостность настоящего искусства, которому нет никакого дела до человеческих проблем и жизненных трудностей. Красота бескомпромиссна. И на ее фоне имеет значение только, смог ты или нет что-то сделать сам. Причины отступления – будь они хоть самыми благородными – неважны. Если ты не смог, значит – проиграл. Город был для Нины своеобразным вызовом, но отвечать на него прямо сразу – Нина хорошо это чувствовала – было не нужно. Первая встреча была как бы предварительной, она только присматривалась к городу и город, было такое ощущение, тоже только присматривался к ней. С этой точки зрения наиболее легко во Флоренции должно быть простым обывателям, которым нет никакого дела ни до многовековой истории, ни до лаконичной и мощной архитектуры, ни до избыточных скульптурных украшений. Они просто ходят, щелкают фотоаппаратами и с радостным гоготом фотографируются на Ponte Vecchio.
Улицы Флоренции не были ни широкими, ни узкими, они были правильными, сделанными так, что человек чувствовал себя на них спокойно и уверенно. Особенно Нине нравились таблички с названиями улиц и номерами квартир и огромные кучи ржавых велосипедов, сваленных вокруг специальных металлических стоек. Велосипеды делали всю картинку похожей на итальянский фильм начала пятидесятых. Левка все время говорил о том, что завтра им придется расстаться. Слова его как-то странно звучали на улицах Флоренции. Тут нужно было бы говорить о старых камнях, о пышности и жестокости прежних хозяев города, об их неукротимом характере и заносчивости, о том, как приезжали сюда русские художники и поэты и сразу же навсегда влюблялись в строгую и изысканную красоту этих улиц и площадей. Но Левке не было никакого дела до этой красоты, его волновали только завтрашняя разлука и то, что Нина будет без него делать в Москве.
Площадь чуть в стороне от обычных туристских маршрутов, играющие дети, мамаши с колясками, нищие, спящие на скамейках, высокие деревья, жаркое небо… Santa Annunziata – самая красивая площадь, которую до сих пор видела Нина. Балконы с цветами, стаи голубей, сквозь щель улицы – намек на громаду и великолепие собора. Ponte Vecchio, садящееся солнце, желтые воды Arno. «Давай, я тебя сфотографирую». Теплый каменный парапет, усталая улыбка, отблески солнечных лучей на темнеющей воде. Площадь перед Palazzo Pitti, узкий кривой переулок, хлебная лавка, маленький скверик перед очередной церковью, кафе со столиками на улице. Медленные толпы усталых туристов, еще один мост, прохладная мостовая, витрины магазинов, мороженое, опять площадь, голуби, каменные парапеты, арки, длинный ряд машин, остаток древней флорентийской стены, автостоянка, нагретые сиденья, урчание мотора, два-три поворота, и – все... Остается только несколько раз с тоской оглянуться назад и пообещать себе, что когда-нибудь сюда вернешься.
Прямая и быстрая дорога от Флоренции, ответвление к городку Pistoia, узкие кривые улицы, бело-серая полосатая церковь, яркая вывеска над пиццерией – с большой и веселой компанией внутри, окраина города, проселочная дорога, немного вверх – до того места, где начинается лес, скрип опускаемого кресла, учащенное дыхание, влажные запотевающие стекла, все ускоряющееся движение, стоны, вздохи и – сгустившаяся за окнами машины темнота. Тем временем начался дождь. Его капли мелкими точками усеяли ветровое стекло – и через них прямо Нине в глаза били отраженным светом придорожные фонари. «И пошел дождь… Хорошая фраза! Надо написать рассказ и закончить его этой фразой», – сказал Левка, когда они снова вывернули на автостраду. Опять свет туннелей сменялся темнотой долин. Очень хотелось спать, и чтобы не заснуть, уже на самом подъезде к Генуе Нина начала читать стихи – все, что помнила наизусть. В город они въехали под строчки из четвертой главы «Евгения Онегина». «Чтоб остальное время года не думали о нас они… Итак, дай бог им долги дни!» – закончила Нина перед самым поворотом к дому. «Мне проще тебя убить, чем кому-то отдать», – выворачивая руль направо, злобно заметил Левка.

13
Утро было пустым и мучительным. Нина еле-еле протолкнула в себя чашку чая. Левка был злым и едким, ни одно движение Нины не оставалось без его комментария. Вероятно, если бы она хоть чуть побольше выспалась, ее бы это раздражало. А так все эти колкости существовали где-то на грани ее полусонного сознания. Нина даже не сразу понимала, что именно имеет в виду ее спутник. По дороге в аэропорт она все время заставляла себя просыпаться и, не выдержав, тут же засыпала вновь. Левка постоянно щелкал переключателем каналов, пока наконец не успокоился, найдя какую-то особенно тоскливую и заунывную мелодию. В аэропорту было многолюдно. Нина зарегистрировала свой билет, и они пошли посидеть – еще оставалось немного времени. Говорить, в сущности, было не о чем – обо всем дальнейшем они уже договорились накануне, да и сил никаких не было, тем более что Левка продолжал придираться и предсказывать Нине какое-то особенно ужасное будущее – все равно, с ним оно состоится или без него. Под конец эти реплики на тяжелую после короткого сна голову сделались совершенно невыносимыми, так что Нина испытала большое облегчение, когда объявили посадку на ее рейс. «Представляю, как ты будешь рыдать в свою подушку. У тебя ведь, наверно, наволочка в цветочек?» – сказал ей напоследок Левка. Нина оглянулась только один раз перед тем, как пересечь очередную белую черту. Левка махнул ей рукой, Нина кивнула ему в ответ и, отвернувшись, решительно пошла на паспортный контроль. Потом она, привыкая к свободе и одиночеству, бродила по нейтральной зоне мимо магазинов и маленьких кафе со смешанным чувством грусти, облегчения и уверенности в том, что они непременно увидятся еще раз…


Часть 2
Пять лет спустя


1
Поезд мчался в сторону Генуи. В купе, кроме Нины и Тамарки, никого не было. Они сидели друг против друга и разглядывали проносившиеся мимо пейзажи. Нина мысленно повторяла слова из популярной песенки: «Девчонки были глупыми, а пиво было кислым, а время потрачено зря…». Тамарка думала о чем-то своем – она была человеком с постоянными проблемами, и потому ей всегда было чем заняться. Им предстояло провести в Генуе три полных дня и четыре ночи. Насчет ночевки Нина заранее договорилась со Львом. За прошедшие пять лет они так ни разу и не встретились. С одной стороны, история давно уже была окончена, с другой стороны, страстно желаемой окончательной точки все не было, кусок происшедшего как бы повис в воздухе, и потому было крайне необходимо посмотреть на бывшего любовника еще раз совершенно другими глазами. Собственно, именно для этой цели в качестве спутницы и была выбрана Тамарка – девушка самовлюбленная и страшно упертая, воспринимавшая любое уделяемое другому внимание исключительно как личное оскорбление. Что бы ни предпринял Левка – попытался бы выяснить отношения с Ниной или в пику ей попробовал бы переключиться на Тамарку – результатом могло быть только одно – постоянные разговоры о делах и проблемах последней и полное погружение в мир ее идей и пристрастий. В оставшемся пустом и свободном пространстве – потому что на обольщение Нины никаких сил уже просто не хватило бы – она как раз и предполагала производить свои наблюдения.
Одним из уроков, хорошо усвоенных Ниной за прошедшие годы, была полная бесполезность бегства от проблем. Тогда, пять лет назад, попытка сбежать превратилась в нечто невообразимое – старые сюжетные линии соединились с новыми, и все запуталось настолько, что в этом нельзя было не то что разобраться, но даже просто хоть как-то осмыслить происходящее. Левка постоянно звонил, требовал внимания, ежедневных писем, клятв и признаний в любви, каждый раз обещал приехать на ближайшие выходные, но почему-то все откладывал и откладывал свой приезд. Нина уже не выдерживала напряжения. Она перестала спать ночами, лежала и смотрела в потолок, пытаясь все обдумать и принять хоть какое-то решение, но мысли ускользали, оставляя после себя странную липкую пустоту. Сознание как бы расслаивалось, и это было особенно мучительно, ведь раньше, несмотря на все сложности с обнаружением себя, все равно существовала хотя бы единая точка обзора... Они начали ссориться, но эти ссоры на расстоянии – с молчанием в телефонной трубке и пустым почтовым ящиком – не давали никакого облегчения. Больше всего Нину мучила невозможность соединить два образа – того Левки, которого она помнила по Италии, и капризного жадного существа из телефонной трубки, которое хотело от нее чего-то такого, чего она никогда не могла бы ему дать. История все разрасталась и разрасталась, захватывала своими щупальцами их друзей и общих знакомых, гнила и нарывала почти полгода, после чего наконец-то прорвалась. Где-то через месяц после последней особенно бурной ссоры Лев позвонил и сообщил, что полюбил другую. Нина пожелала ему счастья и повесила трубку. Все было кончено. Оставалась нерешенной лишь психологическая задачка. Именно поэтому они и ехали сейчас с Тамаркой в сторону Генуи.

2
Тамарка принадлежала к типу людей, в общении с которыми приятно сохранять некоторую дистанцию. Она была, пожалуй, даже красива – тонкие черты немного вытянутого лица, большие светло-серые глаза, уверенные ловкие и иногда чуть нарочито замедленные движения… Несколько настораживало разве что почти полное отсутствие мимики. За все время знакомства Нина заметила на ее лице всего три основных выражения – легкое удивление, откровенное недовольство и – наиболее частое – полное доброжелательное равнодушие. Тамарка обладала хорошо развитым чувством прекрасного, была любопытна, наблюдательна, слегка ехидна и в некоторых случаях – склонна к выстраиванию сложных многосоставных ни на чем не основанных логических цепочек. С ней было очень хорошо посещать музеи и разнообразные выставки, пить кофе в маленьких кофейнях и обсуждать последние модные новинки сезона. На более же близком расстоянии оказывалось, что говорить ни о чем, кроме себя, Тамарка была не способна. Весь остальной мир существовал только в той степени, в которой затрагивал ее интересы и временные, но очень сильные увлечения. Противостоять этому было невозможно. Именно в этой невольной клаустрофобии, видимо, и состояла причина того, что умная, красивая, обладающая собственным ярким стилем, очень заметная Тамарка так и не нашла себе до сих пор постоянной пары.
Для самой Нины та давняя история в некотором роде так и не окончилась. Никаких сомнений по поводу чувств, которые мог сейчас испытывать Левка, у нее не было. Когда-то он постоянно говорил о любви, впрочем, за все эти годы Нина так и не поняла, что же это такое – «любовь», столь разные вещи и столь странные поступки обозначали люди этим удивительным словом. По крайней мере, произошедшее между ними пять лет назад вряд ли можно было назвать «любовью». Нина, однако, до сих пор медлила с окончательным выводом. Возможно, ей не хватало опыта отчуждения – ведь очень сложно, практически невозможно в одночасье сменить былую близость на отстраненную прохладу просто приятельских отношений, особенно если эта близость во многом была иллюзорной. Чтобы преодолеть привычку обмениваться понимающими взглядами и легко, почти не заметно для окружающих, дотрагиваться друг до друга, нужен опыт пустых и необязательных встреч, разговоров ни о чем, очень легко приобретаемый после исчезновения близости опыт невыносимо скучать в обществе друг друга – ведь все важное уже было сказано, а говорить о неважном нет никакого смысла... Ничего этого – в силу причин географического характера – у них не было. Кроме того, не сомневаясь в отношении со стороны Левки, Нина никак не могла определить, что же чувствует к нему сама. Было ли с ее стороны это любовью, относительно легкой привязанностью, телесным притяжением или же просто-напросто желанием любви, так часто совмещающимся с банальным самообманом? Как бы там ни было, во всей этой истории существовало нечто, не позволявшее собрать старые фотографии, заметки, сухие листья, нитку пастовых бус, сложить все это в коробку из-под обуви и убрать в кладовку, чтобы жалкие остатки прошлых переживаний благополучно покрылись там толстым слоем пыли. Это мешало жить дальше, подтачивало все возникающие новые отношения и вообще грозило со временем перерасти в род тихого помешательства. В некотором смысле те две недели так для нее и не окончились. Именно поэтому, собираясь в большое путешествие по северу Италии, Нина убедила Тамарку (это, впрочем, было не слишком сложно) выстроить маршрут так, чтобы им удалось провести какое-то время в Генуе.

3
С правой стороны по ходу поезда появились первые огни. «Надеюсь, нас чем-нибудь накормят», – зевнув, заметила Тамарка. «Думаю, да…», – ответила Нина. Она посмотрела на часы и встала, чтобы снять лежавший на багажной полке рюкзак. До прибытия в Геную оставалось пятнадцать минут. Россыпь огней сменялась глухой чернотой туннелей. Нина пыталась припомнить все то важное, что происходило в ее отношениях с Левкой за последние пять лет, и не припоминала ничего. Собственно, после разрыва у них не могло быть никаких отношений – так, редкие вежливые письма, поздравления с Новым годом и днями рождений. И тем не менее все равно что-то было, вернее, подразумевалось самим фактом значимого отсутствия. Нина часто вспоминала подробности тех давних событий, интонации, жесты и движения, пытаясь понять, в какой момент все пошло неправильно и могло ли у них все получиться иначе. Резкость разрыва и нарочитое спокойствие переписки делали особенно значительными предыдущие события – весь этот неправдоподобный накал страстей, исчезнувших потом будто бы в одно мгновение – как будто между ними ничего никогда не было. И вот сейчас – через десять, нет, уже через пять минут – должна была состояться та самая встреча, которой так и не случилось пять лет назад. «Я должна на него посмотреть, просто посмотреть…», – подумала Нина. Ее несколько удручал мелодраматический привкус происходящего, немного, впрочем, уменьшавшийся ворчанием уставшей и голодной Тамарки. В отличие от всей этой на девяносто пять процентов призрачной истории, Тамарка была на редкость реальна и, если так можно выразиться, существенна.
Поезд промчался по эстакаде, снова втянулся в туннель, затормозил и плавно подкатил к полуосвещенной платформе вокзала Brignole. Вслед за небольшой кучкой пассажиров Нина и Тамарка сошли на платформу и остановились – Льва нигде не было видно. «Ну и где этот твой знакомый?» – с ноткой сварливого терпения в голосе спросила Тамарка. Нина достала телефон, набрала sms-ку, отправила – ничего. «А что мы будем делать, если он не придет? – поинтересовалась Тамарка. – Ты хоть адрес его знаешь?!» Адрес Нина знала, хотя с того места, где происходили события пятилетней давности, Лев уже давно переехал, и отыскивать в темноте, толком не зная языка, его новое жилище было бы не слишком приятно. «Погоди, сейчас он придет, наверное, время перепутал», – сказала Нина. И действительно минут через пять из подземного перехода появилась знакомая фигурка. Лев шел медленно, нехотя, будто преодолевая сопротивление воздуха. Нина с Тамаркой стояли и смотрели на его разболтанную, почему-то казавшуюся тяжеловатой, затрудненную походку.
- Привет! – бодро сказала Нина. – Познакомься – это Тамара. Тамара – это Лев!
- Ну, здравствуй, – Лев вскользь прикоснулся губами к неохотно подставленной щеке и как-то криво, одним углом рта, улыбнулся Тамарке, – рад познакомиться. Ну что, пошли?
Он нагнулся, легко подхватил их рюкзаки и быстро пошел, чуть ли не побежал, в сторону выхода с платформы.

4
Месяца через два после того, как они окончательно поссорились, Нина сидела у окна и смотрела на улицу. Весь день большими мягкими хлопьями падал снег, но часам к пяти, когда начало темнеть, уже прекратился. Прямо перед Ниной была ячеистая громада недостроенного дома, а если сместиться чуть левее – можно было увидеть большой рекламный щит, предлагавший сменить один мобильный тариф на другой, более выгодный... Недостроенный дом нравился Нине больше – в нем были какая-то жутковатая незавершенность и неопределенность назначения, кроме того, видимая бессмысленность усилий суетившихся вокруг строителей хорошо гармонировала с той странной тревожной пустотой, которую Нина чувствовала внутри себя с момента разрыва. В тот день, впрочем, в заоконной картинке случилось некоторое оживление. Под рекламным щитом появились две фигурки – побольше и поменьше – в одинаковых синих комбинезонах, с большим белым рулоном, нагруженные скалолазным снаряжением. Нина долго наблюдала за тем, как они крепят оборудование, снимают старую рекламу, спланировавшую вниз неровно, словно одна ее часть перевесила другую, как долго и старательно разглаживают и прикрепляют к фанерному щиту новое изображение. У каждого из них была своя зона работы, и все-таки мужчина старался как-то помочь женщине, почти незаметно опекая ее и подстраховывая. Новая реклама – белые и черные буквы на синем фоне – предлагала всем желающим приобрести квартиру на берегу моря. Совсем поздно вечером, когда уже погасли и огни на стройке, и свет в окнах дома напротив, снова пошел снег. Он падал косыми линиями, разбивая на пунктирные полосы желтый свет фонарей, накапливаясь на колпаках ламп над рекламным щитом и забиваясь под чуть-чуть отогнутый уголок с эмблемой компании, предлагавшей обрести новое счастье где-то далеко-далеко, у самого синего моря... Нина, впрочем, не хотела к морю. Она вообще не хотела ничего – ее мир был холоден, безвиден и пуст, как будто ему только лишь еще предстояло родиться.

5
Они подошли к машине. Лев начал укладывать рюкзаки в багажник. Нина открыла заднюю дверцу, с каким-то странным внутренним облегчением произнесла: «Тамара сядет впереди – ее укачивает», – и разместилась на заднем сиденье, отодвинув в сторону мятые рекламные проспекты и пустые пластиковые бутылки. В голове у нее не было ни одной разумной мысли, и только, как заезженная пластинка, крутилась одна и та же фраза: «Я в Генуе, м-даа-а… Вот… я в Генуе…». Машина ехала по знакомым улицам – пять лет назад Нина с любопытством рассматривала те же самые окна и парадные подъезды. Все было таким же и одновременно не таким, только Нина никак не могла понять, в чем же состоит эта разница. Тамарка, пользуясь удобным случаем, немедленно завела разговор о местных достопримечательностях. Она страдала целым букетом разнообразных заболеваний, позволявших ей, впрочем, вести достаточно активную жизнь, но требовавших при этом постоянного внимания и содействия со стороны окружающих. К примеру, ее укачивало в машинах, и потому она вынуждена была всегда садиться рядом с водителем. Эта особенность исключала даже намек на какую-то иллюзорную интимность в их возможных поездках по окрестностям Генуи. Да и вообще интимность и Тамарка были понятиями взаимоисключающими – никто и никогда в ее присутствии не смог бы выстроить тонких и почти неуловимых отношений взаимной приязни.
Они доехали, как показалось Нине, очень быстро, но потом долго наблюдали за попытками Льва припарковать машину на узкой, норовящей скатиться вниз, изогнутой улице. Машина то вообще не помещалась в предназначенном для нее пространстве, то оказывалась слишком близко к нависающей стене, то, наоборот, выползала слишком далеко на дорогу. Тамарка язвительно комментировала Левкины нервные жесты и быстрые неточные движения. Было уже совсем темно, сквозь листву светил темно-желтый фонарь, пахло мокрой землей и молодыми листьями. Нина стояла рядом на тротуаре, смотрела на темное небо, на освещенные окна соседнего дома и все пыталась понять, что же сейчас не так в ее ощущениях по сравнению с тем, что было пять лет назад. Все ее беспокойство, вся та внутренняя дрожь, которую дорогой приходилось успокаивать грубой навязчивой музыкой, исчезли сразу же, как только она увидела Льва. Дело было в другом, и над этим вопросом она продолжала размышлять и в то время, пока они заносили в квартиру рюкзаки, и пока шли по темным пустым улицам к ярко освещенной пиццерии, полной громких веселых голосов, стука ножей и вилок, звона стаканов.

6
Шли они в одном и том же, сразу установившемся и почему-то негласно все эти дни соблюдавшемся порядке – Тамарка и Лев впереди, а Нина – сзади вслед за ними, на небольшом расстоянии, чтобы были слышны лишь отдельные обрывки их разговора. Ходить втроем в одну линию было неудобно, кроме того, Нину не слишком интересовало то, что эти двое могли сказать друг другу – все это она уже неоднократно слышала от них по отдельности. Кроме вполне понятного желания произвести наилучшее впечатление на нового знакомого (примешивалось ли к этому желанию что-то еще – Бог весть), у Льва с Тамаркой нашлось много общих профессиональных тем, которые они и обсуждали с невероятным увлечением на протяжении всего этого позднего ужина. Нина сначала пыталась как-то участвовать в беседе, но потом, бросив эти вежливые попытки, стала просто смотреть по сторонам. Пять лет назад они несколько раз приходили в эту пиццерию, только сажали их всегда за маленькие, рассчитанные на двоих столики. С тех пор здесь, похоже, не изменилось ничего. Более того, Нина подозревала, что попади она сюда еще лет через двадцать – все здесь будет таким же – вплоть до расположения столиков, цвета скатертей и картинок на стенах. Это постоянство почему-то успокаивало.
Лев и Тамарка, не обращая на нее никакого внимания, продолжали свою увлеченную беседу. За эти годы Лев почти не изменился, разве что стал тяжелее, беспокойнее и совершенно утратил сходство с птицей. Его пальцы нервно перекладывали с места на место нож и вилку, застегивали и расстегивали пуговицу на рукаве помятой рубашки, брались за бокал с вином и, чуть-чуть подвинув его в сторону, начинали рисовать на скатерти какую-то невидимую картинку. Нина старалась обнаружить в себе хотя бы остатки прежних спутанных чувств – и не находила ничего, даже любопытства. Перед ней сидел абсолютно чужой человек. Она помнила все, что было между ними, но в этих воспоминаниях не было жизни, словно они когда-то принадлежали не Нине, например, достались ей от кого-то другого по наследству. Но самое главное было в ином – столь занимавшая Нину пять лет назад неравнозначность всего с ней происходящего совершенно исчезла.
Никаких сомнений в своей идентичности у нее больше не было – именно она, Нина, сидела сейчас за столиком и медленно пила добротное итальянское вино, именно она шагала по темным улицам Генуи, прислушиваясь к обрывкам чужой беседы и к протяжным шорохам автомобилей, проносящихся мимо по corso Europa. Нина пошевелила пальцами, потрогала скатерть, потом – стеклянную ножку бокала. Да, никаких сомнений не было – она чувствовала себя единой и целостной, будто бы вылепленной из теплого влажного куска тяжелого и одновременно необыкновенно легкого материала. От этого ее нынешние итальянские впечатления казались совершенно новыми и какими-то особенно острыми, и лишь тонкой серебристо-серой кромкой по краю всех этих переживаний проходили те старые, давно испытанные, похожие на сон или же прочитанную в детстве полузабытую книгу, воспоминания… «А он – ничего, милый и трогательный… Хотя самый лучший из твоих мужчин – это, конечно, N. Очень жаль, что у тебя с ним ничего не получится…», – перед самым отходом ко сну лениво заметила Тамарка.

7
В первое время после разрыва Нина совершенно не выносила электрического света. Темнело рано. Тусклый ноябрьский день был похож на блеклый разбавленный кисель, и потому наступление темноты приносило чуть ли не облегчение. Темнело медленно. Очертания дома напротив постепенно расплывались, становились нерезкими, как бы не вполне существующими, неотменяемый факт реальности делался всего лишь предположением, что не отрицало прямо существования мира, но позволяло на краткое время в нем усомниться. Темнело неотвратимо. Ничего нельзя было поделать с этим медленным размыванием линий, постепенным исчезновением предметов, вползанием в город чего-то другого, неизвестного и даже, быть может, небезопасного. В это странно расплывчатое время Нина больше всего любила момент перехода от скуки, ясности и какой-то неприятной тяжести короткого дня к тихому, темному, мрачному ноябрьскому вечеру. День требовал деятельности, вечер – переживаний и размышлений, момент же перехода не требовал ничего, был самодостаточным и тем самым – предоставлял возможность неучастия и крайне необходимую Нине степень свободы от собственных мыслей и от ее прошлого. Впрочем, сумеречное мерцание от реального к нереальному продолжалось недолго – вскоре зажигались фонари, и все возвращалось к более или менее привычной определенности. Остаток вечера она проводила, сидя на кровати и наблюдая за тем, как лежат на потолке отблески уличного фонаря, иногда растворявшиеся в свете фар от машин, сворачивавших в переулок напротив…

8
Одним из преимуществ общения с Тамаркой было то, что ни ссора, ни расставание с ней не воспринимались как трагедия. Ее присутствие рядом требовало постоянных знаков внимания, но все эти знаки были исключительно внешними, и это позволяло сохранять внутреннюю отстраненность и незаинтересованность в том, что на самом деле происходило в ее сумрачной, замкнутой и вечно неудовлетворенной душе. Вот почему Нина ничуть не огорчилась, когда на следующий день, оказавшись в центре Генуи, Тамарка решительно свернула в первый же переулок и исчезла из виду. С утра они уже успели поругаться – поводом было то, что невыспавшаяся Нина шевелилась не так быстро, как того хотелось Тамарке. Некоторое право на обиду, впрочем, у нее все-таки было – никто ж не предупреждал, что отправившись в познавательную поездку по северу Италии, она невольно окажется втянутой в чужую любовную историю. Конечно, ни Лев, ни Нина пока что не обнаружили даже факта существования этих самых отношений, но какое-то напряжение, наверное, все же витало в воздухе…
Утро было хмурым и не то что бы тоскливым, но как-то прозрачно намекающим на возможность тяжелой затяжной тоски. В небе медленно перемещались мягкие расплывчатые облака, из которых, кажется, даже капал уже меленький дождик. Нина стояла посредине площади Ferrari. Это была та самая площадь, на которой они с Левкой каждый вечер встречались пять лет назад. Нина, как с ней иногда бывало раньше, не сомневалась в том, что прошедшее действительно было, но и не могла никак соединить его с настоящим, словно она сама пятилетней давности и она сегодняшняя – это были два человека, связанных всего лишь каким-то отдаленным родством. Площадь, однако, была прекрасна и сама по себе, без добавления этих воспоминаний. Журчащий шорох воды в фонтане, осторожно пробирающиеся по краю площади автобусы, никуда не торопящиеся – несмотря на самую середину рабочего дня – итальянцы… Все здесь существовало с ошеломляющей несомненностью, все было настолько реальным, что нужно было специально приспосабливаться к безусловности этого факта. В этом было отличие от России, в которой все словно сомневается в своем существовании, бытие все время скользит по краю бездны и постоянно оглядывается, как будто спрашивает у кого-то невидимого разрешения на право быть.
Нина свернула на улицу, вымощенную гладкими керамическими плитками, и прошлась по галерее вдоль витрин и гостеприимно распахнутых стеклянных дверей. За прошедшие годы она часто вспоминала эти теплые плитки, которые, казалось, сами стелются под ноги, высокие арки, разноцветную толпу, витрины магазинов… Она зашла в один из них, посмотрела на длинные ряды вывешенной одежды, на сосредоточенных покупательниц, то и дело, впрочем, отрывающихся от осмотра для того, чтобы обменяться парой-тройкой темпераментных фраз. Все это тоже напоминало события пятилетней давности, когда перед встречей с Левкой Нина бродила по этой же улице, по этим же самым магазинам. Они только один раз ходили тут вдвоем, и потому никакого противоречия между тогда и сейчас здесь не чувствовалось. Нина снова оказалась в том месте, где когда-то было хорошо и где ей по-прежнему было приятно находиться… Поглощенная этими переживаниями она совсем позабыла про Тамарку, которая, впрочем, где-то через час объявилась сама, случайно вывернув из соседнего переулка. Временное расставание пошло ей на пользу – Тамарка была тиха и почти любезна. Погода к тому времени немного улучшилась, и отложив магазины на потом, они пошли осматривать старую часть города.

8
Пожалуй, встречи со старой Генуей Нина боялась даже больше, чем встречи со старым любовником. Несмотря на все последующие сложности, город так и остался в ее памяти чем-то чудесным, чуть ли не сказочным – настолько все в нем отличалось от того, что ей случалось видеть раньше. И теперь, пересекая площадь перед тем, как свернуть в причудливо изогнутые улицы старой части, Нина невольно задержала дыхание, жалея о том, что не может одновременно еще и зажмуриться. Но нет – Генуя была такой же прекрасной или даже еще более прекрасной, потому что пять лет назад Нине все время приходилось отвлекаться на Левку, теперь же ничто не мешало наслаждаться этими старыми камнями, этим узким и вытянутым, словно бы сдавленным, выталкивающим прямо в небо пространством. Нависающая над головой, на маленькой улице кажущаяся очень массивной желто-серая церковь с неожиданно легкой ажурной башенкой. Полосатая приземистая церковь с окном-розой, замыкающая распахнутый уличный проем… Вопрос, заданный самой себе: «Почему я ничего не знаю о романском стиле?» Скатывающаяся вниз улица с замершими в несколько нелепых позах мотороллерами. Разноцветное белье на протянутых под окнами веревках. Старая зеленоватая стена и белая меланхоличная Пьета в ярко-желтой, видимо, не так давно покрашенной нише. Лестница с убегающими вниз, покатыми, вымощенными узким розоватым кирпичом ступеньками. Изгибающееся пространство Porto Antico, пальмы, круговые скамейки, неторопливая добродушная толпа... Маленькое кафе с разными видами мороженого, и слегка подобревшая Тамарка, обнаружившая там какую-то особенную, нигде почти не встречающуюся, его разновидность.
Здесь сразу менялось восприятие, потому что на этих улицах и крошечных площадях просто не получалось мыслить привычным образом, логически выводя умозаключения из спокойно и разумно избранных посылок. Здесь была своя нелинейная логика, которую нужно было еще понять и как-то к ней приспособиться. Здесь смело и решительно отправившись вперед, через некоторое время ты снова оказывался на том же самом месте. Так что смелость и решительность были тут совсем не нужны, а нужны внимание, терпение и готовность к наилучшему приятию впечатлений. Город – как и практически все в Италии – не был парадным, в нем не чувствовалось располагающего желания немедленно стать глянцевой открыткой. Он был совершенно не пригоден для рекламной фотографии, но зато в нем была какая-то высшая реальность. В факте его существования, как заметила Нина еще пять лет назад, не было – и быть не могло никаких сомнений. И, как ни странно, даже тогда, в эпоху подозрений и постоянных метаний, ее это только привлекало. В отличие от Левки или Тамарки, город ничего от нее не требовал, а просто как бы иногда протягивал невидимую руку, чтобы добродушно похлопать по плечу. В этой полноте и проявленности бытия была какая-то необъяснимая свобода, недоступная ни одному, ни второму ее спутнику…
Пока Тамарка бегала по площади, отыскивая наилучший вид для фотографии, Нина сидела на скамейке под пальмой и смотрела на гавань, заполненную яхтами и моторными лодками. С другой стороны плотной стеной площадь окружали дома, явно перестроенные из бывших складских и конторских помещений. Это было самое сердце старой Генуи, именно отсюда когда-то корабли отплывали во все стороны света, в том числе и в Крым, чтобы основать на месте нынешнего Судака Генуэзскую крепость. Мощь, простота и в то же время – своеобразная изысканность архитектуры не позволяли свести все это исключительно к жажде наживы, нет, здесь было что-то еще, возможно, дух авантюризма, страсть к приключениям, желание увидеть новые земли, ну а потом – непременно вернуться на эти узкие улицы, к этому высокому небу старой Генуи. С тех пор мир стал намного меньше и понятнее, но, пожалуй, ничуть не проще, а даже наоборот, словно дух авантюризма переместился из внешнего окружающего нас пространства во внутреннее – в тот странный сумеречный или же, наоборот, светлый солнечный мир, который каждое человеческое существо именует расплывчатым местоимением «я».

9
Своим страстным влечением к тому, чего нет на свете, Тамарка иногда напоминала Зинаиду Гиппиус. Отличие было лишь в том, что Зинаиду Гиппиус нельзя было удовлетворить вообще ничем, Тамарка же всегда хотела того, что было трудно, но при условии приложения каких-то сверхусилий все-таки возможно получить. Обыкновенные вещи ее не устраивали, и в этом, несмотря на излишнюю долю бытового беспокойства, было для Нины нечто странно приятное и притягательное. В отличие от многих других, в Тамарке была цельность, не позволявшая ей поддаваться приходящим извне соблазнам и очарованиям. Все ее страсти и увлечения зарождались внутри, и если им не случалось как-то воплотиться, там же, вероятно, сгорали дотла и тихо рассыпались. Эта замкнутость на самой себе порождала необыкновенно острое ощущение границ собственной индивидуальности и невероятно сильную ревность ко всему тому, что не была она, Тамарка. Именно из-за этого постоянного балансирования на грани, скорее всего, и обострилось до такой степени ее художественное чутье, потому что изначально никакого утонченного переживания реальности в ней не было. Старые камни и вся атмосфера Porto Antico не имели над ней никакой власти, картинами же и музеями она интересовалась потому, что ими нужно было интересоваться во время познавательного путешествия по Италии.
Именно в музей, размещающийся в трех палаццо XVI века, они и отправились. Снова узкие улицы, сгущающиеся в углах тени, ободранная штукатурка, надписи на стенах, маленькие кафе, выползающие на крошечные площади, где вокруг ажурных столиков непременно в любое время дня сидели и о чем-то увлеченно беседовали местные жители. Улицы, похожие на ущелья, сырые стены домов, переулки, куда никогда не заглядывает солнце, и наконец – палаццо с чертами барокко и более поздней роскошной избыточной лепниной. Из-за обилия ничем не заполненного пространства музей казался почти пустым и скудноватым, хотя в нем, кроме картин, была еще выставлена мебель разных эпох, а также имелись фрагменты сохранившихся интерьеров и потолочные росписи. Чтобы их можно было получше рассмотреть, прямо посреди залов стояли матерчатые кресла, чем-то напоминавшие выцветшие дачные шезлонги. И вообще во всей этой чуть пахнущей пылью пустоте было что-то неуловимо дачное, каникулярное… Зеленые жилетки смотрителей, которыми здесь почему-то работали исключительно мужчины, довершали впечатление легкости, необязательности и какой-то условной свободы. На самом деле, конечно, никакой особенной свободы здесь не было, даже маршрут осмотра был разработан заранее, так что стоило только Нине с Тамаркой повернуть не в ту сторону, как очередной смотритель начинал изо всех сил махать руками, указывая правильное направление. Возможно, это ощущение было просто связано с тем, что сами экспонаты никак не мешали друг другу и не навязывали себя зрителю...
В самом первом Palazzo Rosso им предложили подняться на крышу и посмотреть панораму. Наверху оказалось, что пасмурная погода кончилась, облака отодвинулись к горам, а прямо на крыши и поднимающиеся уступами отдаленные районы Генуи светило неяркое, как бы немного робкое и только-только потягивающееся, не до конца проснувшееся, но в то же время – вполне уже жизнерадостное солнце. Нина немного побаивалась высоты – пространство внизу всегда притягивало ее обещанием нескольких мгновений полной свободы. Но здесь, несмотря на то, что на смотровую площадку пришлось подниматься по узкой лесенке, высота совершенно не чувствовалась. Город жил на разных уровнях. На устроенных прямо на крышах площадках стояли столики и шезлонги. Почти на всех домах сверху были сделаны какие-то клумбы или хотя бы выставлены пальмы в кадках и цветы в больших горшках. Отсюда сверху казалось, что море совсем рядом. Оно блестело и искрилось в проемах между домами, прямо над крышами поднимались трубы, мачты и согнутые под разными углами железные руки башенных кранов. Огромный белый лайнер, казалось, стоял прямо посреди домов, и было странно и удивительно, как это он смог поместиться на этих узких улицах старого города. Среди остроконечных крыш и средневековых башенок возвышалось несколько современных зданий, которые почему-то казались здесь – среди этого солнца, тесноты и пестроты – совершенно уместными. Над одной из башен развевался флаг Генуи – красный крест на белом фоне, тот же, что и много веков назад. Возможно, еще и от этого во всей панораме были какая-то невероятная целостность, абсолютное спокойствие и уверенность в своем праве быть – то самое, чего так недоставало Нине пять лет назад и что странным образом, она это чувствовала, могло быть обретено ею именно сейчас.

10
С самого начала этой прогулки вместе с удовольствием от простоты и подлинности города где-то на обратной стороне или же в паузах между впечатлениями Нина чувствовала едва уловимое беспокойство. Весь этот мир, несмотря на присутствие недовольно ворчавшей Тамарки, казался устойчивым и гармоничным, но Нина все-таки не до конца верила устойчивости этого ощущения. История с Левкой была завершена. Как именно это произошло, сказать Нина бы не смогла, но точно знала, что с момента встречи на вокзале Brignole и до того мгновения, как они придвинули стулья к столику в пиццерии, внутри нее все было прояснено и окончено. Однако в отношении Льва такой уверенности не было. Нина примерно понимала, чего он от нее ждал, каких именно слов, взглядов и действий, и тихо радовалась тому, что приехала с замкнутой на самой себе и на редкость самовлюбленной Тамаркой, способной одним лишь щелчком разрушить любые заботливо обустроенные воздушные замки. И тем не менее даже присутствие Тамарки не могло бы избавить их от определенной неловкости в общении, ожидание которой, вероятно, и порождало это самое едва уловимое беспокойство, мешавшее наслаждаться прекрасными видами Генуи. Между тем музейный служитель, поднявший их наверх и разложивший газету на каменном парапете, сложил листы и зашел внутрь лифта. Пора было спускаться. Напоследок Нина сделала несколько фотографий, надеясь, что на них удастся сохранить хоть немного этого света, пространства и обещания какой-то невероятной свободы когда-нибудь в будущем...
Когда они снова оказались на улицах Генуи, Нине почудилось, что они находятся внутри огромного аквариума или же в затонувшем посреди океана – но даже как-то это не заметившем – городе. Пространство было плотно заполнено сгустившимся к вечеру солнечным светом, запахами и негромкими, но весьма настойчивыми звуками. Нина с Тамаркой шли по городу, фотографируя фрагменты домов и элементы архитектурного декора и иногда – друг друга на фоне чего-то особенно примечательного. Улицы, вывески, маленькие кафе, собаки, пешеходы, дворик какого-то палаццо, в котором происходил ремонт. Тачки, железные трубы, красные кирпичи, фонарь с лампочкой в форме свечки, хищная металлическая птица, Тамарка с фотоаппаратом, темно-желтые ботинки на клетчатом полу и тоже желтая, но на тон светлее, стена палаццо. Одно из самых старых зданий Генуи, построенное несколько веков назад как банк и до сих пор – поразительное постоянство – являющееся банком. Снова piazza Ferrari, мелкие брызги от фонтана и совсем уже неторопливые расслабленные пешеходы. Стоянка разноцветных мотороллеров, почему-то имеющих очень деловой и важный вид, не совсем уместный этим тихим приятным вечером. Опять узкие кривые улицы, маленькие витрины магазинов, запах свежего хлеба и кофе, и наконец – площадь перед собором San Lorenzo, маленькая и уютная, немного наклоненная в сторону моря, как бы чуть-чуть спускающаяся к Porto Antico. Пять лет назад они так и не зашли внутрь собора, а там было пусто, прохладно и как-то по-особенному спокойно. На мраморных ступеньках перед собором сидели местные жители и смотрели вверх – через день предполагался какой-то местный праздник, в честь которого готовилось авиа-шоу. Полосатый фасад собора, каменные немного усталые львы у входа, улыбающаяся Тамарка, изощренная каменная резьба, безуспешные попытки найти правильную точку, чтобы сфотографировать весь собор целиком, и неотвратимо приближающееся время встречи со Львом, у которого как раз сейчас должен был уже заканчиваться рабочий день.

11
Через несколько дней после прощания с Левкой, снова оказавшись в Москве, Нина стала пытаться представить их будущую встречу. Личное расставание вовсе не прекратило общения, наоборот, оно чуть ли не увеличилось. Той паузы, тех тишины и спокойствия, того расстояния, которых ей так хотелось в Италии, не получалось. Левка продолжал присутствовать в ее жизни – писал письма, присылал смс-ки, звонил несколько раз на дню, подробно интересовался всем тем, что она делает и даже – что думает. И если в Италии слова часто заменялись прикосновением, то здесь Нине иногда начинало казаться, что Левка, наоборот, пытается заменить прикосновение словами и чуть ли не приходит в бешенство оттого, что из этого ничего не выходит. Ответить же на всю эту страсть, на весь этот словесный поток чувств ей было совершенно нечем. Нине никогда не удавался лирический жанр, бесконечные рассуждения о любви казались ей скучными и в чем-то неуловимо фальшивыми. И потому ее суховатые, прекрасно логически и интонационно выстроенные письма скорее раздражали, чем удовлетворяли ее корреспондента. Левка старался выжать из переписки как можно больше эмоций, но предложить ему Нине было нечего – она чувствовала себя усталой и даже, несмотря на все это обилие внимания, одинокой и немного несчастной. Еще больше удручало то, что Нина никак не могла представить их встречу и дальнейшее общение здесь в Москве. Некоторым усилием воображения она еще умудрялась увидеть Левку, выходящего в зал ожидания аэропорта Шереметьево, свою несколько опасливую радость, его ищущий взгляд, объятия, прикосновение к его теплой шее, жестковатым волосам, но на этом – все. Ни их прогулок по Москве, ни его сидения в ее любимом кресле, ни бесконечных разговоров – ничего этого вообразить она уже не могла. Только один раз уже под самое утро после ночи, заполненной бесконечной перепиской, ей приснилось Левкино улыбающееся лицо в обрамленном мехом капюшоне под арками на соседней улице. И она долго потом вспоминала эту его улыбку и блеск веселых, чуть-чуть даже сумасшедших, глаз…

12
Как и было условлено, Лев ждал их у фонтана на piazza Ferrari. Он был почти спокоен и очень доброжелателен – даже несколько больше, чем это было нужно в данной ситуации. За его спиной рассыпались брызгами струи фонтана, и в их неоднократно уже сегодня слышанном Ниной вкрадчивом шуршании появилось вдруг нечто неуловимо насмешливое.
- Ну что, может, выпьем по коктейлю? – предложил Лев.
- Да-да, самое время! – воскликнула Тамарка.
- Почему бы и нет? – согласилась Нина.
Снова мотороллеры в узких и вытянутых, расчерченных белыми линиями прямо на асфальте, клеточках. Заполненные кафе на улицах старого города, поворот в один переулок, в другой – и опять ни одного свободного столика, большая площадь, белые кубы и прямоугольники здания тридцатых годов, стеклянные перегородки, отгораживающие кафе от проезжей части, клетчатая скатерть, высокие спинки тяжелых деревянных стульев. «Ну, расскажите, как вам понравилась Генуя?» Разноцветный коктейль, легкое смещение реальности, еще один глоток, смягчение линий, закругление углов, еще один и – вот оно наконец-то – полное исчезновение того едва уловимого беспокойства, которое мешало ей весь день смотреть на старые камни. «Пройдемся по via di Pre?» Скрип отодвигаемых стульев, запах бензина от проносящихся мимо машин, темнеющий воздух старого города, отдаленные отзвуки каких-то чужих голосов. Впереди удаляющиеся спины Льва и Тамарки в стиснутом пространстве узкой улицы. Повороты направо и налево, трещины на штукатурке, облупившаяся краска, дверные ручки, бронзовые молотки, печально склоняющиеся Пьеты – и при всем этом какое-то поразительно летящее радостное ощущение, словно наконец-то случилось то, что давно уже ожидалось и должно было случиться. Как бы приподнимаемая этой непонятной радостью, Нина заходила в подъезды вслед за возвращавшимися домой и снисходительно улыбавшимися ей жильцами и снимала каменные своды, мраморные ступеньки, резные темно-коричневые двери и лоскутьями отстающую от стен облупившуюся побелку. Линии то расплывались, то вдруг делались избыточно резкими. Цветовые пятна наползали друг на друга и иногда перемешивались. На некоторых домах со стен специально была частично удалена штукатурка, так что становилась видна их многослойная история – полосатый серо-белый камень, заложенные полукруглые чуть вытянутые арки, выше – красный кирпич и прямоугольные окна, уменьшающиеся с каждым этажом.
Где-то впереди мелькали выцветшая синяя футболка Льва и слегка зеленоватая – Тамарки, двигавшихся в слаженном, размеренном и неторопливом ритме. Они были заняты увлекательной беседой. Нагнав их пару раз, Нина услышала оживленное обсуждение модели какого-то электронного устройства, которое собиралась приобрести ее приятельница. Именно вещи, а вовсе не люди, были лучшими друзьями Тамарки. В чем-то Нина, пожалуй, была с ней согласна – в некотором отношении предметы были безусловно лучше людей, только в отличие от своей приятельницы, она никогда не путала одно с другим, специально прилагая усилия для различения отдельных сущностей. Тем временем они дошли до Пьеты, которой Левка настолько восхищался пять лет назад, что даже хотел ее украсть, вернее, целый вечер говорил о том, как это можно было бы сделать. Дальше начиналась самая интересная трущобная часть этой улицы, именно по ней Нине так хотелось прогуляться, но Лев с Тамаркой зачем-то свернули в ближайший переулок, и через пять минут они оказались в приличной части Генуи. Небольшая прогулка по улицам до площади перед вокзалом Brignole, вялая беседа в ожидании автобуса, мелькание домов по corso Europa, прозрачный пластик остановки, переулок у Левкиного дома, лестница, лифт, кухня, долгие объяснения по поводу того, что именно он собирается приготовить им на ужин, чай, коньяк, постоянно ускользающая суть беседы, которую Нина, как потом ни старалась, так и не смогла вспомнить. Заснула она под бормотание голосов Льва и Тамарки, усевшихся перед компьютером и рассматривавших разнообразные сайты, на которых можно было приобрести столь любезные сердцу Тамарки и столь необходимые ей для жизни электронные вещи.

13
Недели за две до окончательного разрыва Нина получила от Левки большое письмо с перечислением ее недостатков как человека и объяснением причин, почему они никогда не смогут быть вместе. Первый раз Нина прочла письмо, перескакивая через строчки, второй – медленно, с трудом вбирая в себя каждое слово, с невероятным усилием переползая на следующую строку. Письмо, казалось ей, вдруг сделалось камнем, помещенным внутрь ее мозга, и этот камень, медленно-медленно поворачиваясь, скатывался все ниже и ниже, пока не застрял в области сердца, причиняя физическую боль своими острыми сдвинутыми углами. Свет от монитора и согнутого вниз ствола настольной лампы мучительно резал глаза, и чтобы сбежать от него, Нина соскользнула со стула, забилась в угол и прикрыла лицо ладонями. Сердце колотилось в прерывистом, тошнотворно настойчивом ритме. Реальность начала расслаиваться. Вокруг нее не было ничего устойчивого, разве что уложенный в елочку паркет предлагал какой-то намек на надежность и основательность. На ощупь он был шершавым и суховатым, в ровном чередовании не обещающих никакого пересечения параллельных линий было нечто успокаивающее. Все остальное – выцветшие обои, высокие вытянутые окна, сложенные стопками книги, немножко скошенный белый потолок – медленно колебалось и расслаивалось на отдельные никак не связанные друг с другом элементы. Зажимая одной рукой глаза, практически на ощупь она щелкнула выключателем лампы и, не сохраняя изменений, отключила компьютер. Теперь в комнате наступила почти полная темнота – мешали лишь разноцветные отблески в окнах дома напротив и косые темно-желтые полосы света от стоявшего чуть правее уличного фонаря. Темнота была родной и доброй, немного похожей на мир перед началом творения, когда не было еще ничего – ни неба, ни земли, ни гор, ни равнин, ни людей, ни даже насекомых, была лишь вода и дух Божий, который носился над этой водой. Не бывает смерти без рождения и, наоборот, раз уж что-то важное, чувствовала Нина, в ней безнадежно поломалось, значит, вместо него должно было родиться что-то другое. Ей оставалось лишь ждать. Она улеглась на кровать, повернулась лицом к стене и закрыла глаза.

14
На следующий день с утра снова было пасмурно. Тамарка сказала, что хочет к морю. Лев пошел их проводить – ему это было почти по дороге. Опять начал накрапывать мелкий дождик. Они зашли в угловое кафе, узкое и вытянутое настолько, что в нем даже не было столиков, одни только стойки. Внутри пахло молотым кофе и ванильными булочками. Шипела кофейная машина, постукивали чашки о блюдца, позвякивали ложки, тихо переговаривались Левкины коллеги, тоже зашедшие сюда перед началом рабочего дня. Нина пила кофе, Тамарка, едва заметно улыбаясь от удовольствия, ела булочку, Лев рассказывал что-то забавное, растягивая гласные и делая во фразах неожиданные паузы. Его русская речь казалась Нине чуть-чуть заторможенной, словно только что вытащенной из кладовки, где хранится все слегка пыльное и совершенно ненужное. Это была хорошая и правильная русская речь, только немного архаичная, совсем немного, самую малость, которая все же не позволяла чувствовать его полностью своим. Чтобы владеть языком, нужно находиться внутри него, в ином же случае все равно – в интонации ли, в выборе лексики, в странноватых синтаксических построениях в язык будет проникать нечто чуждое, в котором, возможно, есть какая-то своя отдельная прелесть. Но это чужое, как ни крути, все равно станет мешать непосредственной близости общения.
Никакого общения – ни близкого, ни неблизкого, впрочем, в этом случае не получалось. Тамарка со Львом шли впереди под огромным черным зонтом, из-под которого были видны только их равномерно переступающие ноги. Нина плелась сзади, рассматривая окрестности. В это утро они ей не нравились. Все вокруг казалось слишком сырым и промозглым, слишком серым и унылым. Они вышли на набережную какой-то почти высохшей реки – в середине широкого глинистого русла тек небольшой ручеек мутно-желтой воды.
- Море – там, – махнул рукой Лев. – Ну, тогда до вечера?
- До вечера, – с разницей в полторы секунды сказали Нина с Тамаркой.
- Надеюсь, погода улучшится, – добавила Тамарка. – Я хочу искупаться!
- Может быть, может быть…, – кивнул головой Лев.
Он повернулся и пошел в обратную сторону. Минут через пять дождь прекратился. Нина с Тамаркой вытащили фотоаппараты и стали снимать бетонный парапет, жидкую расплывающуюся глину, меланхолично провисшие ветви деревьев и яркие фиолетовые цветы с еще не просохшими на них каплями.
До моря действительно было недалеко. Они перешли дорогу, спустились вниз по бетонной лестнице, на ступенях которой под ногами поскрипывали песчинки, прошли вперед по пустому пляжу – и вот оно, море, было прямо перед ними. Оно недовольно ворчало и выплескивало на берег окаймленные белой пеной покатые валы. По небу мчались резко отграниченные друг от друга рваные угловатые облака, совсем не похожие на округлые спокойные тучи российских равнин. Вершины гор были скрыты плотной сероватой дымкой, сползавшей вниз на город и распадавшейся на части, обрывки которых уносились ветром вдаль за горизонт. В воздухе висела мелкая водяная пыль, тем не менее дышалось легко и свободно, словно все лишнее, все мешающее внезапно исчезло – остались только море, небо, полоса галечного пляжа и как бы отступившие чуть в сторону разноцветные кубики прибрежных домов.
Нина стояла у самой кромки прибоя. Воздух пах солью и свежими морскими водорослями. Тамарка, чтобы сделать несколько видовых снимков, ушла на выдававшуюся в море сложенную из валунов каменную косу. Потом они долго стояли на пляже и, перекрикивая шум разбивающихся о берег волн, обсуждали погоду, планы на оставшуюся часть дня и наилучший ракурс для фотографирования. Чуть левее места, где они разговаривали, лежала полузасыпанная галькой большая круглая рыба, видимо, выброшенная на берег случившимся ночью штормом. Первой ее заметила Тамарка, тут же предложила откопать и оттащить обратно в море, но потом все-таки от этой мысли отказалась – слишком уж неживым и слишком большим выглядело это морское создание. Позднее, разглядывая фотографии, Нина опознала в останках рыбу-луну – точно такую же, какую когда-то пять лет назад они с Левкой видели в генуэзском Аквариуме.

15
В этот мрачноватый день от моря исходили покой и облегчение, словно долетавшие до них брызги волн отгоняли все давящее и ненужное. Нине вдруг захотелось поехать в Nervi, чтобы пройтись там вдоль моря по длинной вымощенной красноватыми керамическими плитками дорожке. Остановка была совсем рядом с пляжем, автобус пришел быстро, так что минут через двадцать Нина с Тамаркой уже брели по улице, с обеих сторон обсаженной пальмами и апельсиновыми деревьями, на ветках которых – высоко, выше человеческого роста – висели уже вполне спелые плоды. Яркие, маслянисто пахнущие цветы, желтые и темно-розовые виллы за высокими заборами, вывески гостиниц, редкие мотороллеры, маленький ряд припаркованных машин, тишина, воздух, пахнущий морским ветром и немного – бензином. Здание железнодорожной станции, проносящийся мимо со свистом поезд, сырой подземный переход, который Нина помнила еще по прошлым прогулкам, низкая арка, торговец всяческими сувенирами и снова море, раздраженно плещущее о каменистый, изрезанный скалами берег. Дождь то начинал моросить, то снова заканчивался. Со стороны моря порывами дул холодный ветер. Тамарка убежала куда-то вперед. Нина стояла у выкрашенных бледно-голубой краской железных перил и пыталась представить, как это место выглядело раньше, когда сто лет назад сюда приезжала лечиться чахоточная русская интеллигенция. Наверное, точно так же – ведь здесь почти ничего не меняется, по крайней мере, точно такими же были море и скалы, а все остальное не имело, на ее взгляд, никакого значения. Русские социал-демократы и анархисты, журналисты и преподаватели университетов, художники и музыканты, сестры Цветаевы, позднее – Нина Петровская, лечившаяся от привязанности к Брюсову и к наркотикам, все они ходили по этой passagiata, дышали морским воздухом, прислушивались к плеску волн и думали о том, как им жить дальше эту холодную и невыносимо жестокую, слишком длинную жизнь.
Между тем атмосфера курорта была спокойной и даже расслабленной. Навстречу Нине и Тамарке попадались местные отдыхающие – некоторые шли под зонтиками, а некоторые – просто так, заложив за спину руки. Несмотря на еще не начавшийся сезон и неблагоприятную погоду, Nervi по-прежнему оставался популярным курортным местечком итальянской Ривьеры. Нине хотелось сделать побольше фотографий, чтобы как-то сохранить этот тихий и спокойный и в то же время – чреватый невероятным отчаянием пейзаж. Они осторожно перелезли через скалы и спустились к воде. Света было недостаточно, к тому же дул довольно сильный ветер, так что фотографии, за исключением темно-зеленых волн с белыми клочьями пены, совсем не получились. Чтобы утешиться, Нина с Тамаркой зашли в кафе. Внутри было пусто, только за одним из столиков итальянка, переговариваясь с буфетчицей, кормила с ложечки пирожным маленькую девочку. Вторая женщина, выдав им кофе и мороженое, вышла из-за стойки и села за столик рядом с ребенком. Тамарка облизывала вафельный конвертик и рассказывала о том, какую именно модель нового электронного устройства она намерена приобрести и какие преимущества были у старой модели. Нина помешивала ложечкой сахар в белой чашке с надписью cappuccino, стараясь не стучать по стенкам. Из слегка приоткрытого окна доносились шум моря и протяжный свист ветра, и Нине почему-то казалось, что именно здесь она находится в полной безопасности, что никто и никогда не посмеет до нее даже дотронуться… Но кофе был выпит, мороженое съедено, новое электронное устройство описано досконально во всех подробностях, так что оставалось только улыбнуться напоследок женщинам за соседним столиком, поплотнее застегнуть куртку и отправиться дальше – к уже знакомому Нине маленькому заливчику, занятому лодочной станцией. Вода, ветер, волны, темно-желтые и красные прямоугольные дома, лодки, вытащенные на берег и старательно укрытые белыми чехлами, светло-коричневая колокольня и опущенные жалюзи в маленьких кафе, расположенных прямо на набережной.
Когда они, направляясь к остановке автобуса, проходили мимо школы, оттуда донеслось нестройное хоровое пение. Тамарке показалось, что это было битловское «All my loving I’ll send to you», Нина же не различила ни слов, ни даже вроде бы так хорошо ей знакомой мелодии. Узкие улицы, витрины магазинов, шумная площадь, автобусная станция и снова путь в сторону Генуи, к оставшимся там и терпеливо ждавшим ее все эти прошедшие пять лет проблемам.

16
Пять лет назад в один из вечеров Левка с Ниной в очередной раз собрались поехать посмотреть стены и форты, но опоздали на фуникулер – он только-только ушел, а следующий рейс был через двадцать минут. Они зашли в расположенную неподалеку кондитерскую лавочку и накупили сладких лакомств – маленького рассыпчатого печенья, конфет и засахаренных фруктов. Потом Нина сидела на каменном парапете и наудачу доставала сладости из пакетика, а Левка стоял рядом и смотрел на нее с какой-то излишне проникновенной и отчуждающей серьезностью. Нина перестала вдруг чувствовать вкус конфет – ей показалось, что находится Левка вовсе не рядом, а где-то очень далеко. Дело было даже не в том, что смотрел он на нее как чужой или как на чужую, а в подразумевавшемся этим взглядом расстоянии – что-то в нем вдруг отодвинуло ее так безнадежно далеко, что это было даже невозможно представить человеческому воображению. Казалось, они внезапно перестали быть современниками, словно некий сумасшедший ученый придумал машину времени и свел их вместе на одно лишь мгновение, а затем сразу же снова развел обратно по своим эпохам. Левка смотрел на Нину так, будто им совершенно нечего делать рядом, как на существо совершенно иной природы, разговор с которым не то что нежелателен, а попросту невозможен. Потом, конечно, это впечатление сгладилось, но не забылось, и еще позднее Нина пришла к выводу, что именно в тот момент, из этой именно точки и родилось их будущее отчуждение.

17
Около шести вечера Нина сидела у фонтана на piazza Ferrari. Через некоторое время сюда должен был подойти Лев. Тамарка отправилась осматривать местные бутики. Она любила красивые дорогие вещи, и у нее был заранее составлен план, что именно ей следует купить в Италии. Нина, которую несколько пугала эта неутомимая энергия, давно уже махнула рукой на товарищеские чувства и отказалась ее сопровождать. Сегодня ей почему-то очень хотелось написать N., чтобы письмо было обстоятельным и крайне подробным, избыточно описательным, переполненным лишними и совершенно не идущими к делу деталями, чтобы на основании такого письма потом можно было написать целый страноведческий очерк или же даже целую серию таких очерков и чтобы сквозь внешнюю дотошность описаний чуть-чуть, почти незаметно, проглядывало то необыкновенно теплое чувство, которое она испытывала к адресату.
Как и накануне, к вечеру погода улучшилась. Небо очистилось от облаков, и прямо на площадь открыто и ясно светило умиротворенное вечернее солнце. Местные жители сидели прямо на нагревшейся бетонной плитке или же, сняв туфли и ботинки, лежали на газонах, шевеля трогательно торчащими пальцами ног. Нина вспомнила вчерашний вечер, их долгий разговор на кухне, чуть-чуть царапающие горло глоточки коньяка, свои попытки удержать постоянно ускользающее внимание и жутковатую в своей простоте фразу: «Он хотел, чтобы я умерла», – вдруг сложившуюся в ее плывущем сознании из прыгающей интонации и быстрых суетливых движений Левкиных пальцев. Эта фраза сидела у нее в голове весь день – и утром в кафе, и во время прогулки по Nervi, и позднее при посещении Museo Orientale, в котором была выставлена очень интересная, по словам Тамарки, коллекция самурайских доспехов. В этой фразе, разумеется, не было даже и намека на какое-то конкретное действие или окончательно оформившееся намерение, она просто как-то очень хорошо подходила к ситуации пятилетней давности с ее надрывом, неотвратимым нарастанием чистого ужаса и постепенной потерей сил и воли к сопротивлению. Иногда Нине казалось, что она столкнулась даже не с человеком, а с враждебной ей, избыточно жестокой стихией, которая не остановится ни перед чем, пока не отнимет у нее все до самого последнего душевного движения.
В музее было пусто и тихо, кроме них, посетителей не было. Выставленные предметы не говорили Нине почти ничего – она мало что понимала в японской культуре, хорошо знала только, что это была культура кодекса. Именно четкости и регламентации ей как раз и не хватало пять лет назад, во времена катастрофического разрастания недомолвок, постоянных подозрений и открытого нежелания поверить словам другого. Одни и те же слова значили для Левки и Нины совершенно разное. Она пыталась понять его точку зрения, как бы посмотреть на мир его глазами, иногда даже, казалось, ей почти удавалось это сделать, но ситуация снова поворачивалась и наметившееся было понимание бесследно исчезало. Одно недоразумение накладывалось на другое, одно неправильно понятое слово заменялось следующим понятым еще более неправильно, все закручивалось в огромный истерический комок, так что в результате вообще невозможно было осознать, что между ними происходит. Иногда Нина думала, что Левка и сам не знает, чего от нее хочет, но все равно чувствовала во всех его словах и поступках жесткую гнетущую логику, суть которой как раз и выражалась этой внезапно возникшей фразой, неправильной и в то же время очень точной. Конечно, если бы общение было строго кодифицированным, ничего подобного никогда не могло бы произойти. И потому визит в Museo Orientale оказался весьма кстати – выставленные предметы словно намечали необходимую дистанцию, точно обозначали расстояние, на которое ей следовало отодвинуться, чтобы оказаться в полной безопасности. Этот мир с его любовью к форме и ритуалу был если не прост и понятен, то хотя бы логичен и последователен, полностью выстроен на чести и долге. Именно долг, пожалуй, и был ей сейчас нужнее всего.
Впрочем, была еще Тамарка. Она наконец вернулась из своей прогулки по бутикам, уселась рядом, разложила пестрые проспекты и начала активно перелистывать, показывая Нине самые, на ее взгляд, удачные модели. Минут через пять после Тамарки подошел и Лев. В этот вечер он был более спокойным и даже, пожалуй, мрачноватым.
- Ну, что мы будем делать сегодня? – спросил он.
- Спасибо, большое спасибо тебе за музей! Там замечательная и очень редкая японская коллекция! – воскликнула Тамарка.
- Мы хотим погулять, а потом поехать посмотреть форты, – сказала Нина.
- Форты? – переспросил Лев. – Я даже и не помню уже, как туда ехать.
- Да-да, именно форты! – подтвердила Тамарка. – Мне о них столько рассказывали!
Лев пожал плечами. Видимо, это значило – ну, хорошо, пусть будут форты. У Нины появилось ясное ощущение того, что ему вовсе не хочется туда их вести. Причины она не понимала – какая, в сущности, разница, где именно гулять, разве что ему хотелось сохранить нетронутыми связанные с этим местом воспоминания. Но вот как раз этого не хотелось уже Нине, и ее желание, подкрепленное доброжелательным любопытством Тамарки, оказалось значительно сильнее внутреннего сопротивления Льва.
Был вечер пятницы, на следующий день предполагался какой-то местный праздник. На piazza Ferrari раскладывали металлические трубы и пластины, растягивали тенты – прямо на площади возводилась сцена. Нина, Тамарка и Лев спустились к Porto Antico, прошли сквозь пеструю толпу, слушавшую уличных музыкантов. Нина хотела было остановиться, но Лев потянул их дальше, он не мог стоять на месте, словно все эти люди были ему физически неприятны. Толпа действовала на него подавляюще, а Нине, наоборот, очень нравились местные жители, занятые сами собой, неторопливые и самодостаточные, полные спокойствия и внутреннего достоинства. Толпа здесь не была толпой в прямом смысле слова, она состояла из отдельных людей, находившихся в одно время в одном месте, но тем не менее не сливавшихся в единую неразличимую массу. Каждый сам по себе уже являлся человеком. Для обретения полноты им не требовались ни сверхидея, ни дополнительное количество себе подобных, ни какая-то театральная сценка, постоянно разыгрываемая в жизни. Они действительно жили, полноценно проживая каждую секунду своей жизни, в отличие от Левки, который всю жизнь готовился когда-нибудь начать жить и так навсегда и застрял в начале самого начала. Возможно, именно поэтому ему было среди них особенно неуютно.
Со стороны моря наползала дымка, так что солнечный свет снова сделался бледным и рассеянным, скрадывавшим яркость линий и четкость отдаленной перспективы. Нина, Лев и Тамарка ушли от порта и свернули в узкие переулки. Разрушающиеся, покрытые зеленым мхом стены домов, кое-где с пустотами от выпавших красных кирпичей. Ползущие прямо по стенам трубы. Улицы, перекрытые навесами из гофрированного железа, чтобы уберечь прохожих от падающих кирпичей и кусков штукатурки, темно-желтый свет фонарей из-под навесов странным образом смешивался с белым, приглушенным дымкой солнечным светом. Зеленые ставни, непонятно зачем нужные в узких улицах, куда и так никогда не заглядывает солнце. Развешанное вдоль фасадов белье, похожее на своеобразное архитектурное украшение. Электрический свет сквозь зарешеченные окна. Ремонтируемый кусок palazzo Rosso с лесами, прислоненными к очередной Пьете, на этот раз – нарисованной и помещенной в сложную скульптурную рамку. Заново покрашенная стена с кусками уже успевшей выгореть краски. Разноцветные навесы и широкие зонтики в проеме более парадной, но все-таки довольно узкой и оттого кажущейся трущобной улицы. Цветы в горшках прямо на подоконниках. Подъем выше и выше. Изгибающаяся лестница и где-то далеко внизу – три женщины с небольшой лохматой собачкой. Фрагмент из длинного Левкиного монолога: «… и вот по этой лестнице они гоняют на мотороллерах». Бесконечные щелчки затвора фотоаппарата. Очередная смотровая площадка. Вид на город, порт, изогнутую линию моря на горизонте, сверху – опять странные рваные облака с острыми углами, висящие какими-то лохмотьями. Вид очень красив, но не так, как накануне на крыше palazzo Rosso. Теперь в нем есть нотка беспокойства, может быть, связанная именно с облаками, может быть, с падающим косо светом вечернего солнца, смягчающим цвета и линии. А быть может, с внимательным взглядом Льва, словно бы меряющим то Нину, то Тамарку.
Этот взгляд отразился на фотографиях, выделявших и приближавших то одну, то другую. Тамарка улыбалась на них ласково и чуть-чуть картинно, как бы и завлекающе, но в то же время – просто из любви к четко намеченному, немножко утрированному визуальному образу. Нина, недобро прищурив глаза, смотрела исподлобья или же, отвернувшись, самозабвенно хохотала над, казалось, все еще висящими в воздухе словами приятельницы. На заднем плане, расплываясь чуть-чуть смазанными матовыми очертаниями, виднелись прижимающиеся к морю дома Генуи и молочно-голубое вечернее небо с чуть розовеющими пятнами далеких облаков. Нине безумно нравилась эта панорама, и если бы не ее спутники, она простояла бы тут до самой темноты. Но Левкин скользящий взгляд порождал колющее беспокойство, желание спрятаться за угол или бежать, бежать и бежать, пока не упадешь замертво. И потому снова улицы, переулки, дома с садами на крышах, дома с входом в подъезд прямо через слуховое окно – калитка с большим замком повисла практически в воздухе. Горы, голуби, медленно темнеющее небо, словно разворачивающаяся по отношению к ним панорама Porto Antico, путь вниз по показавшейся бесконечной лестнице и наконец – снова стеклянная палатка конечной остановки фуникулера, громыхание вагончика, весело переговаривающаяся итальянская компания, опять слишком внимательный взгляд Льва, поместившегося напротив Нины и Тамарки. Остановки вагончика, щелканье автоматических дверей, звучные прощальные поцелуи расстающихся, рассуждение Тамарки о том, не будет ли ей там наверху слишком холодно, последняя остановка – и вот уже вагончик вползает в верхний павильон, машинист кивает им на прощание, они проходят через стеклянные двери и снова – ровно через пять лет – оказываются на Zecco.
Как только Нина вдохнула совсем уже другой, пахнущий не морем, а чуть подсохшей травой и влажной свежестью июньских листьев, воздух, как только увидела снова много раз ей снившуюся панораму – тесные, почти сплошные крыши старого города, море, плавно выгибающееся и почти сливающееся на горизонте с небом, корабли в порту, корабли, выходящие в море, построенную прямо в море взлетно-посадочную полосу – что-то внутри нее вдруг отпустило и расслабилось. Все, что произошло здесь пять лет назад, все, что так и не было до сих пор высказано, продолжало мучительно умалчиваться ею и Левкой – вдруг сделалось совершенно неважным. Были только горы, море, плавно уходящая вверх асфальтовая дорога – та самая, по которой пять лет назад размеренно и целеустремленно шла пара юных любовников, и необыкновенно прекрасная панорама раскинувшейся внизу Генуи. Нина, как обычно, шла позади на некотором расстоянии от погруженных в нескончаемый диалог Льва и Тамарки. Она постоянно останавливалась, чтобы сделать фотографии, и тогда теряла их из вида. Ей хотелось остаться с этим местом один на один. Снова кафе с каменной террасой и очередной шумной компанией, узкие каменные ворота, которые Нина преодолела, обогнав своих спутников, остановившихся, чтобы внимательно осмотреть западающую кнопку в Тамаркином фотоаппарате, отвесный, поросший лесом склон с одной стороны и площадка с каменными скамейками и деревянными столиками, ограниченная каменным парапетом, – с другой.
Нина подбежала к каменному парапету и замерла в восхищении. С вершины старой мощной стены, на которой она стояла, открывался вид на заполненную синеватой мглой долину, поросшие темно-зеленым лесом склоны гор и их голые острые вершины, упирающиеся в темнеющее прямо на глазах вечернее небо. Внизу мигали огоньки небольших вытянутых вдоль долины поселков и машин, медленно, как казалось на таком расстоянии, передвигавшихся по автостраде. Огни то скапливались в одном месте, то равномерно растягивались по дороге – перед въездом в туннель по-прежнему была пробка. Все было таким же, как и пять лет назад, однако это вовсе не было, чувствовала Нина, возвращением обратно, это было выпадением во вневременность – точно таким же, как и случившееся тогда. Noli me tangere, словно говорило тут все окружающее. И снова в этом аристократическом желании отстранить все ненужное и мешающее Нина почувствовала что-то родственное, как будто здесь, на вершине стены, окружающей город Геную, она находилась на месте – на своей настоящей духовной родине. Она вытащила мобильник и отправила какую-то глупость N. – слова здесь были бессильны, ими невозможно было передать то, что она испытывала, стоя на вершине стены, глядя вниз в долину, трогая выщербленную поверхность камней и слушая глухой и размеренный стук собственного сердца. На пути обратно снова блестел в свете фонарей асфальт, темнел лес, смеялись посетители кафе и близко-близко, казалось, можно достать до него рукой, чернело покрытое облаками небо. Нина чувствовала, что ее заполняет какая-то странная нематериальная субстанция, как бы переливавшаяся за край ее отдельного личного «я» и соединявшая со всем тем, что ее здесь окружало. Она не была больше отдельной, а была частью огромного целого, которое не требовало уничтожения отдельности, а наоборот, словно увеличивало ее до размера Вселенной. Где-то впереди, размахивая в такт ходьбе руками, шли Лев с Тамаркой, но Нине уже не было до них никакого дела – после невероятной порции любви, полученной от старых камней, ее совершенно не интересовали человеческие проблемы и бесконечно повторяющиеся разговоры. На смотровой площадке она снова сделала несколько фотографий, и у нее получилось абсолютно все – от размытой перечеркнутой цветными полосами поверхности до четко означенных на темно-синем фоне силуэтов старого порта и отстоящей чуть дальше взлетной полосы…

18
В один из последних вечеров перед отъездом Нины они сидели в кафе неподалеку от Левкиного дома и говорили о планах на будущее. В этот вечер Левка был настроен крайне оптимистично. Он чуть ли не с точностью до одного часа распланировал следующий визит Нины в Италию – сроки поездки, ее продолжительность и даже чувства, которые ей полагалось в это время испытывать. Главным событием этой второй поездки, по его мнению, должно было стать большое путешествие – через Рим в Неаполь и дальше на Капри и в Сицилию. Нина отщипывала ложечкой небольшие кусочки яблочного десерта и с некоторым удивлением следила за Левкиными размашистыми жестами – он словно дирижировал ножом и вилкой, показывая наглядно, куда именно они поедут и что будут там делать. Рассказ его был необыкновенно подробен и занимателен, он очень нравился Нине, разве только что-то неуловимое в нем смущало ее и беспокоило. Сначала ей казались несколько странными уверенность интонации и способность так далеко и так подробно планировать грядущие события. И только через несколько минут она поняла – ничего этого не будет, и более того – сам Левка не верит в реальность этого прекрасного будущего путешествия. Но чем меньше была его вера, тем достовернее становились подробности будущей поездки, пока уставшая от этого будущего несбывшегося Нина не встала из-за стола и не сказала, что уже хочет уйти.

19
Поздно вечером они снова сидели на кухне. Дверь на балкон была открыта. Оттуда тянуло легким холодком – июньские вечера в Италии были все еще прохладными. Перед Ниной стояла большая кружка чая, специально для Тамарки Лев сварил кофе, аромат которого смешивался с запахом рассыпчатого миндального печенья, лежавшего в открытой коробке посередине стола. На столе валялись миндальные крошки, Нина трогала их кончиками пальцев, то сгоняя в одно место, то снова разметая по столу. От предложенной рюмочки они с Тамаркой отказались, Лев же налил себе коньяку и, покачивая в руке слегка мутноватый бокал, продолжал говорить о русской литературе:
- … но это же совсем невозможно читать! Я пробовал несколько раз – и у меня ничего получилось! Ну вот объясните – ну чего тут хорошего?!
- Понимаешь, – сказала Тамарка, – чтоб нормально прочитать эту книгу, нужно хорошо знать нашу жизнь. А ты вот часто бываешь в Москве?
- Где-то раз в полгода, – посмотрев в сторону Нины – не прямо на нее, а куда-то вдаль за ее спиной, ответил Левка. – Только я никуда почти не хожу. Мне эта ваша новая Москва совсем не нравится.
- Это не наша новая Москва, – несколько суховато заметила Нина.
- Да-да, мы страдаем от этих условий точно так же, как и все остальные! – воскликнула Тамарка. – И в транспорте, и в магазинах, и в пробках!
- Я не узнаю города, – продолжал жаловаться Лев, – он стал совершенно другим, и мне это совсем не нравится. Моей Москвы больше нет!
- За прошедшие десять лет Москва очень изменилась, – задумчиво произнесла Нина. – Впрочем, не только Москва...
- Я вообще не понимаю, как вы там живете, – сочувственно покачал головой Лев, – у вас же такое творится… Ни один нормальный человек эту ситуацию не выдержит!
- Конечно, конечно, ты прав, – зачастила взволновавшаяся Тамарка, – но что же делать? Как же тут можно поступить?
- Уехать, – твердо выговорил Лев, – можно только уехать. Эмигрировать. В России нет будущего.
- Чтобы начать все заново на новом месте? – поинтересовалась Нина. – Заново сдавать экзамены, врастать в какие-то социальные структуры, в чужую культуру, наконец? Не слишком ли это поздно?
- Ну, работу здесь я б могла найти, и довольно легко, – рассуждала Тамарка, – но вот что делать со всем остальным? С друзьями и знакомыми, с налаженными связями…
- Со сложившимися привычками, – подхватила Нина, – с любимыми воспоминаниями и самое главное – с русским языком?!
- Мир стал очень маленьким, – возразил Лев. – Я каждый день разговариваю с друзьями по скайпу. По-русски, разумеется, разговариваю.
- Язык – это живое, это как река – вылез на берег и все, дальше остается только смотреть, как все утекает мимо тебя, – сказала Нина.
- Это полная чушь! – закричал Лев. – Живой речи полно в интернете! Эта река теперь течет в виртуальном пространстве!
- Ну, это все-таки не совсем так, – заметила Тамарка. – В жизни мы все-таки говорим немножко по-другому, а не прямо так, как в интернете…
- И все равно язык не искупает бесперспективности, – продолжал кипятиться Лев, – в России нормальному человеку делать нечего! Там нет будущего! Ну разве может язык стоить защищенности и уверенности в завтрашнем дне?!
- Может, – сказала Нина.
- Да что мы есть-то помимо языка? – поддержала ее Тамарка. – Свое – оно все равно свое, а чужое – это чужое, и не только в языке, но и во всем остальном.
- У России нет будущего, – повторил Лев. – И все, кто в ней живет, обречены быть вечными неудачниками.
- Ну и что? – пожала плечами Нина. – Легко любить то, что есть за что любить. А ты вот попробуй полюбить то, что любить не за что… Россия невозможна, это правда, и жить в ней невозможно, это тоже правда. Именно поэтому мы в ней и живем, именно поэтому мы ее и любим. Вопреки всему – даже собственному здравому смыслу.
- Ах, вот как! – нервно усмехнулся Лев. – Ну, тогда это не ко мне. Ведь я всегда придерживаюсь здравого смысла и даже не понимаю, как тут можно думать иначе.
- Ой, а скажи мне тогда…, – и Тамарка, внезапно переключившись, начала спрашивать про какую-то функцию, которую должно было выполнять, но совершенно не выполняло ее любимое электронное устройство.
Лев отвечал ей с немного преувеличенным усердием. Случившийся разговор, видимо, был ему не слишком приятен. С ним вообще начало твориться что-то странное, в нем вдруг стало нарастать какое-то неясное сопротивление, будто в один из моментов сегодняшнего вечера Нина с Тамаркой ему смертельно надоели, так что их общество из развлечения сделалось для него внезапно утомительной и неприятной обязанностью. Тем не менее впереди у них оставался еще один день, и этот день следовало как-то провести. Перед самым сном они решили поехать прогуляться по итальянской Ривьере. Нине очень хотелось снова увидеть San Fruttuoso, а Тамарка, которой Нина много рассказывала о красоте этого побережья, предвкушала возвращение обратно на маленьком катере.

20
Следующим утром они сидели на маленькой промежуточной станции, ожидая поезда в сторону Santa Margherita. Вернее, сидел Лев, а Нина с Тамаркой ходили взад и вперед по платформе, разглядывая окрестности. Станция была безлюдной и запущенной, не то чтобы грязной, но имеющей совершенно определенный отпечаток заброшенности. Она немного напоминала человека, бросившего все, уехавшего в чужую страну, но так там до конца и не прижившегося. Свое ему сделалось чужим, а чужое так и не стало своим. Это идеальная ситуация для художника, правда, в том лишь случае, когда он сам уже несет в себе отдельный полноценный художественный мир. В ином же случае окружающая обстановка, особенно такая, как в Италии, только зря вытянет из него последние силы и энергию. После общения с таким человеком почему-то все время хочется что-то подмести или подправить, хотя бы покрасить в другой, более жизнеутверждающий цвет. Примерно такое же чувство Нина испытала на этой маленькой станции, которая выглядела заброшенной и печальной, даже как бы не совсем живой, если в данном случае можно применить подобное определение.
Тамарка, перегнувшись через перила, фотографировала какое-то невзрачное растение, выросшее из трещины в ступеньках. Лев сидел на скамейке и ворчливо комментировал что-то из рассказанного вчера. Нина вглядывалась вдаль, с нетерпением высматривая приближающийся поезд. Поезд наконец подошел. Они сели в высокие темно-синие кресла с удобными широкими подлокотниками. За окном начали мелькать дома, сады, небольшие станции и маленькие полустанки. Казалось, поезд шел с невероятной скоростью. Но, быть может, такое впечатление складывалось из-за того, что они постоянно влетали в длинные темные туннели и с протяжным свистом вылетали из них. Нина даже не успела заскучать, как поезд мягко подкатил к Santa Margherita – курортному городку, как и все почти здесь – прижатому горами к морю. Нина, Тамарка и Лев прошли буквально несколько шагов и оказались на набережной. День не был солнечным, но в то же время его нельзя было назвать пасмурным. Бледное солнце иногда появлялось из-за туч, иногда начинал моросить мелкий дождик, но рядом с морем эта постоянная сырость как-то не чувствовалась. Здесь было очень хорошо – спокойно и как-то внутренне собранно, во всем теле чувствовалась готовность к впечатлениям – и только к ним, безо всяких примесей воспоминаний и связанных с ними бесконечных повторяющихся рассуждений. После вчерашнего визита Нины на Zecco прошлое было ясно. Прошлое было окончено – и у него не было больше никаких шансов повлиять на ее будущее.
Местечко Santa Margherita, как, впрочем, и все, что они в этот день проходили, Нине очень понравилось. Она сфотографировала изгиб берега, спускающиеся прямо к воде дома, синевато-серую дымку на горизонте, бьющие о берег зеленоватые волны с завитками белой пены, лодочную станцию с качающимися белыми мачтами, сквер на набережной – пальмы, пальмы и цветущие фиолетовыми цветами кусты – с деревянными скамейками на изогнутых металлических ножках. Выходящие в море, медленно переваливающиеся через подкатывающие валы яхты, вид на собор и на мгновенно потемневшее небо, крыши домов, проглядывающие сквозь зеленые заросли, и далее – море, море и еще раз море. Оно в раздражении било о берег, выплескивало соленую воду на пешеходную дорожку, грохотало о скалы, заливало прибрежные камни и снова откатывалось, но всего лишь для того, чтобы, сделав небольшую передышку, снова с неослабевающей яростью кинуться к скалистому берегу. Прибрежная линия плавно изгибалась. За каждым поворотом обнаруживались небольшие виллы и целые огромные замки с башенками, остроконечными крышами, галереями и наружными лестницами. Лес, росший на склонах спускавшихся к морю гор, был чем-то похож на мех сердитого животного – его даже хотелось осторожно погладить. Дорога поворачивала и выгибалась, в какой-то момент она проходила прямо по крыше дома, нижний этаж которого смотрел на море, а верхний выходил на дорогу, по которой проезжали иногда мотороллеры и маленькие автомобили. Лев, Тамарка и Нина дошли до Portofino, немного посидели на скамейке, полюбовались видом на яхты и разноцветные домики, на четырехугольную башню собора и на выглядывающий из-за деревьев старый замок. Затем очень быстро прошли через поселок – по набережной гуляла разноцветная оживленная толпа, в бухте стояли – это было понятно даже Нине с Тамаркой – необыкновенно дорогие яхты. Окраины поселка, полого уходящая вверх дорожка и вот наконец – снова ступени ведущей вверх еще одной бесконечной лестницы.

21
Идти вверх на этот раз было намного легче. Пять лет назад подъем мучительно затягивался, с каждым пролетом и поворотом лестницы становясь все тяжелее и тяжелее. Теперь же Нину словно тянула вверх какая-то таинственная сила. Главное было – не останавливаться, иначе сразу же волной накатывала усталость, и вдруг переставало хватать воздуха. Нужно было передвигаться спокойно и размеренно, но Нина все сбивалась на бег и начинала перескакивать через ступеньки. Тропа была немного сырой, не очень удобной и по виду довольно заброшенной. Начиналась она с заваленных каким-то мусором окраин Portofino и шла затем почти вертикально вверх. Тамарка осторожничала, экономя силы, и оттого поднималась очень медленно, Лев галантно ее опекал и поддерживал, и потому Нина значительно обогнала своих спутников. Когда Лев с Тамаркой скрылись из виду, она почувствовала себя абсолютно свободной. И вот Нина все бежала и бежала вверх, как будто от этого зависело нечто крайне важное, как будто оставшиеся внизу проблемы могли еще как-то ее догнать и заставить остановиться. На верхней площадке лестницы обнаружились дом с наглухо закрытыми ставнями и небольшой запущенный садик, от которого открывался отличный вид на сверкающую стальным блеском поверхность моря. Здесь ей все-таки пришлось дождаться своих спутников. Нина смотрела на море, на обрывающийся вниз скалистый берег и чувствовала внутри приятную легкую пустоту, свободную от всего – в том числе от воспоминаний и сожалений о несбывшемся. Дальше от этого дома тропа была более или менее ровной, так что Нина снова отстала от Льва и Тамарки, чьи спины в синей и серой футболках мелькали теперь далеко впереди. Небо почти очистилось, и снова выглянуло солнце. Море слегка выгибалось на горизонте, тонувшем в легкой бежевой дымке. Горы были похожи на торжественную музыку. Их склоны были покрыты яркой зеленью, кое-где, впрочем, сползавшей и обнажавшей выщербленные серо-коричневые скалы. Иногда, чтобы совсем уж не отстать и не потеряться, Нине приходилось догонять Льва с Тамаркой, которые уже прекратили беседу и шли теперь друг за другом: Лев впереди, отрешенно заложив руки за спину, Тамарка вслед за ним, методически помахивая левой рукой – правой она придерживала сумку с фотоаппаратом. Они прошли еще немного и остановились передохнуть. Тамарка уселась на скалу и стала что-то переключать в своем фотоаппарате. Лев отошел подальше к краю площадки и стал, внимательно водя объективом, выбирать наилучший, по его мнению, ракурс для съемки. Нина тоже сделала несколько фотографий и села рядом с Тамаркой, бормотавшей что-то себе под нос про воду, которую следовало непременно экономить. В обе стороны открывался прекрасный вид на изрезанную, окаймленную белой пеной, береговую линию – скалы обрывались прямо в море. Неяркое вечернее солнце освещало разноцветную морскую воду – в зависимости от глубины цвет менялся от серо-голубого до темно-зеленого. Эта красота казалась нечеловеческой, ее просто невозможно было осознать, оставалось лишь заставить себя смириться с фактом ее существования. Левка закончил фотографировать и теперь, отвернувшись от них, смотрел куда-то в даль. Тамарка сосредоточенно рылась в своей сумке. Нина подумала о том, какие же они все-таки маленькие и несчастные, забившиеся каждый в свою собственную норку, спрятавшиеся от большого мира за частоколом очень важных и очень неотложных дел. А жизнь между тем проходила мимо. Эта жизнь была везде – и в диких камнях, и в настойчиво бьющихся о берег волнах, и в свободной дали катящего ленивые валы, слегка раздраженного моря, в плывущих по небу мягких изогнутых облаках. Жизнь была везде, кроме того темного чулана, куда они так старательно загоняли сами себя, чтобы сидеть там всю жизнь в относительной безопасности и бояться даже выглянуть наружу. Впрочем, если человек проводил всю свою жизнь в холоде и мраке, то что уж говорить о том, кто создал его по своему образу и подобию, в том числе и по подобию своего бесконечного и беспредельного одиночества. «Нет ничего страшнее безграничности этой пустоты, из какого-то страшного отчаяния породившей точно такую же, пусть даже и менее безграничную, пустоту», – подумала Нина и, словно испугавшись этой мысли, громко сказала своим спутникам, что им уже, пожалуй, давно пора идти дальше.

22
Согласно первоначальному плану они должны были дойти до местечка San Fruttuoso, сесть на катер, доехать до городка Camogli и уже оттуда отправиться на поезде обратно в Геную. Но когда они добрались до тропы, спускающейся к San Fruttuoso, оказалось, что в бухте не видно ни одного катера – то ли они вообще не начали еще ходить в этом сезоне, то ли их отменили в тот день из-за волнения на море, то ли самый последний катер к тому времени уже успел уйти. Посовещавшись, Лев, Нина и Тамарка решили не спускаться вниз, а пройти поверху и напрямик отправиться в Camogli. С того места, где они стояли, San Fruttuoso казался необыкновенно прекрасным – небольшая вытянутая бухточка, башенка бывшего монастыря и несколько разбросанных вокруг аккуратных домиков. Все это было похоже на сказочное царство, попасть в которое Нине не удастся больше уже никогда. Снова набежали облака, и теперь далеко в море – словно в рифму к недостижимому San Fruttuoso – светилось плоское пятно отражавшихся от воды солнечных лучей. Они развернулись и пошли в обратную сторону – к нужному им повороту тропы. Потом Лев, Тамарка и Нина долго шагали по сыроватому лесу, пока в конце концов не оказались на площадке, покрытой замшелыми валунами. А дальше – довольно широкая дорога, идущая по краю большой долины, откуда открывался прелестный мирный вид на дороги и домики. Море нравилось Нине больше, но и в этой панораме, надо признаться, тоже было свое неизъяснимое очарование. Небо, облака, темно-зеленые силуэты гор на горизонте и солнечный свет, падающий прямо в долину. Снова свернув с этой большой дороги и немного поплутав, они вышли на тропу, ведущую к местечку San Rocco – тому самому, от которого Нина с Левкой пять лет назад начали свое путешествие.

23
Нине показалось, что время вдруг остановилось, вернее, что оно замерло здесь пять лет назад и только теперь, с ее появлением, снова сдвинулось с места. Снова дома, нависающие над тропинкой, питьевой фонтанчик, та же самая, снившаяся Нине все эти пять лет, плавно изгибающаяся панорама Camogli сквозь листья деревьев, растущих у самого обрыва. Маленькая площадь, темнеющая желтизна вечерних солнечных лучей, желто-белая церковь, кафе, рассуждение о том, не выпить ли им кофе, и решение отложить это до окончательного спуска. Маленькие покосившиеся каменные строения, белый пахучий жасмин, фиолетовая бугенвилея, зреющие в зеленой листве лимоны и все больше и больше раскрывающаяся перед ними долина с городком Camogli. Идти вниз по широким пологим ступеням было совсем не сложно, не то что когда-то вверх, но все-таки Тамарка, переживавшая за состояние своих ног, спускалась медленно и осторожно. Лев к этому времени совсем уже позабыл о галантных манерах и убежал далеко вперед. Нина тоже шла быстро – она просто не могла устоять на месте, а потом поджидала Тамарку на бетонной площадке, с которой начинался очередной лестничный пролет. На одной из площадок Нина оказалась наедине со Львом. Они перебросились парой реплик о проделанном пути и наконец-то улучшившейся погоде, а потом он вдруг махнул рукой в сторону Camogli и сказал: «Я – мертвый». Это было странным отзвуком начала их романа и того первого путешествия, когда они с трудом ползли вверх по этой же самой лестнице, и Левка жаловался на то, что он старый, больной и что зря она, Нина, потащила его на такую высоту. Конечно, вся та давняя фраза состояла исключительно из своеобразного кокетства, не обошлось без доли кокетства и в этой реплике, но все-таки в ее неожиданности и внезапности, в полном противоречии тому, что их здесь окружало, в ее простоте и обыденности было что-то особенно страшное. В Левке словно что-то окончательно поломалось, как будто жизнь, обидевшись на постоянное пренебрежение с его стороны, плюнула и навсегда ушла от него. Впрочем, быть может, что это была исключительно фантазия Нины, на которую спуск с горы San Rocco подействовал крайне романтически. Ей казалось, что чуть ли не именно там, наверху, она и просидела все эти прошедшие пять лет... Спустившись вниз в Camogli к мостику через лениво журчащий ручей, они остановились. Тамарка стала показывать Льву только что сделанные ею фотографии. Нина, осматривая – узнавая и одновременно не узнавая – окрестности, случайно перевела взгляд на свои ноги и вздрогнула – на ней были те же самые, что и пять лет назад, удобные мягкие мокасины.

24
Вечером Нина, Тамарка и Лев снова сидели в пиццерии. На этот раз столик оказался в большом зале, заполненном шумными веселыми компаниями. Беседовать здесь было затруднительно, но, впрочем, после такого длинного и полного разнообразных впечатлений дня говорить особенно и не хотелось. По крайней мере, Нине, которая, почти отвернувшись от своих спутников, внимательно разглядывала то, что их окружало, одновременно пытаясь разобрать отдельные слова в быстрой итальянской речи. От усталости все были немножко чуть более нервными. К концу дня Нине все-таки удалось избавиться от своего дежа вю. Теперь она чувствовала к Левке одну лишь теплую симпатию как к старому и почти уже позабытому, но все еще приятному знакомому. А вот Тамарка, попросившая у нее блокнот, положившая этот блокнот на стол и старательно что-то там писавшая, вдруг вызвала невольный приступ раздражения:
- Послушай, тут все-таки еда на столе лежит, масло. Не могла бы ты отложить это на потом? Очень не люблю грязных жирных пятен!
- Да не надо мне вообще ничего! – закричала Тамарка, вскочила из-за стола, швырнула блокнот на стул и выбежала из зала.
- Надо же, как легко вас можно поссорить…, – со странным удовлетворением в голосе заметил Левка.
Нина отряхнула блокнот от налипших на него крошек и убрала в рюкзак.
- Да это вовсе не ссора, – сказала она, – это так, выброс накопившейся за день негативной энергии. Она скоро вернется, и все будет в порядке. Лучше расскажи, как ты поживаешь?
- Хорошо поживаю, – ответил Лев. – У меня все просто отлично! А у тебя как?
- Да вот, работаю, много всяких новых планов и интересных идей, – начала рассказывать Нина.
Говорить им на этот раз было легко и приятно, словно что-то вернулось, что-то вроде тени той самой первоначальной симпатии, которая чувствовалась еще тогда, когда они только начали переписываться, но ни разу еще не виделись друг с другом. Это едва наметившееся понимание было, впрочем, прервано вернувшейся вскоре Тамаркой. Она с размаху уселась обратно на стул и стала что-то нервно отыскивать в своей сумке.
- Да ты, наверное, там плакала? – не без некоторого ехидства спросил Лев.
- Я?! Плакала?! – крикнула Тамарка. – Да никогда в жизни! Меня могут расстроить только близкие люди, а вы мне – никто! Мне на вас – плевать! Хоть бы и не было вас никогда!
Нине показалось, что сейчас Тамарка опять вскочит и убежит из пиццерии, но к этому моменту им принесли еду, что немедленно успокоило всех троих и привело их в благодушное настроение. Тем не менее обратно они возвращались уже в другом порядке – Лев, посвистывая, шел впереди, а Нина с Тамаркой – за ним, болтая, хихикая и обмениваясь сделанными за этот день наблюдениями.

25
Где-то в конце февраля, через несколько месяцев после случившейся ссоры, Нина закрыла за собой дверь квартиры и оказалась внутри пустого и солнечного пространства подъезда. Отражавшийся от сугробов свет был резким и каким-то безжалостным, и в то же время – абсолютно новым. Он высвечивал все трещины и пятна на штукатурке, все пылинки на выложенном кафельной плиткой полу, но он же и, как скальпелем, обрезал все события прошедшей зимы. Жизнь продолжалась. Что-то закончилось, что-то должно было начаться. Нина, немного ежась под этими пронизывающими лучами, медленно спустилась по ступенькам и открыла дверь подъезда. Залитый весенним солнцем мир был новым, пустым и чистым, похожим на белый лист бумаги, на котором только еще когда-то в будущем предстоит появиться новым строчкам. Она аккуратно прикрыла за собой дверь и снова сделалась частью этого мира, заполненного бескомпромиссным и обнадеживающим солнечным сиянием.

26
На следующее утро Нина с Тамаркой уезжали во Флоренцию. Лев накормил их завтраком, а потом, пока они собирались, лениво слонялся из комнаты в комнату, подбирая и роняя разбросанные повсюду предметы одежды. Он даже сначала не хотел идти их провожать, но потом все-таки снизошел к настойчивым просьбам. Ни одна, ни другая не знали итальянского, а ведь им еще предстояло купить билеты и определить, с какого пути отправляется поезд. Лев отвез Нину с Тамаркой на вокзал Brignole, помог купить билеты и, махнув рукой в сторону подземного перехода, сказал: «А теперь вам туда!» Не дослушав ни слов прощания, ни благодарностей, он развернулся и быстро пошел, почти побежал в сторону выхода. Как только он скрылся за углом, Нина выбросила в ближайшую урну свои старые мокасины. Они с Тамаркой вышли на перрон, дождались поезда, заняли свое купе и сели друг против друга у окна. Нина смотрела, как проносятся мимо пустынные и тихие утренние предместья Генуи, вскоре, впрочем, сменившиеся склонами гор и темными туннелями. Она чувствовала себя немного усталой, как после хорошо выполненной работы, и потому ей совсем не хотелось беседовать. Тамарка же все не могла успокоиться и говорила о Льве до самой Флоренции…

2009-2011

Первоначальная публикация: http://www.promegalit.ru/public/2893_anna_sapegina_sidenie_na_gore_San_Rocco.html

Комментарии

No post has been created yet.