Пример

Prev Next
.
.

10 декабря в доме Пашкова состоялось торжественное вручение премии «Большая книга».

Главную премию получила Гузель Яхина за роман «Зулейха открывает глаза», второй премии удостоен роман «Свечка» Валерия Залотухи. Третья премия вручена Роману Сенчину за роман «Зона затопления».

Денежное содержание первой премии - 3 млн. рублей, второй премии - 1,5 млн. руб, третьей премии - 1 млн. рублей.

9 декабря закончилось читательское голосование премии «Большая книга». Читатели выбрали три главных книги года: «Зулейха открывает глаза» Гузели Яхиной, «Девять девяностых» Анны Матвеевой и «Свечка» Валерия Залотухи.

Специальный приз «Большой книги» вручен ВГТРК за коллекцию фильмов и сериалов по произведениям русской литературы, сообщает официальный сайт премии “Большая книга” 

На сайте Фонда “Новый мир” и на страницах журнала “Новый мир” были отрецензированы 8 книг из 9 вошедших в шорт-лист.

 

Первая премия. Гузель Яхина «Зулейха открывает глаза»

Марина Абашева писала (“Открыть глаза”): "Название романа Гузели Яхиной «Зулейха открывает глаза» запечатлевает не только внутреннее состояние героини, но и основной внутренний жест этой прозы. Зулейха открывает глаза на мир, который, хорош он или (что случается в ее судьбе чаще) до невыносимости плох, предстает новым, прозрачным, ясным и каким-то умытым. И не только потому, что героиня наивна. Само авторское слово здесь до кинематографичности точное, рассказ ведется очень умно: узнаванье знакомого материала следует уже после твоего удивленья от незамутненной картинки. Незаметно для себя приняв оптику взгляда молодой татарской женщины, высланной в ходе коллективизации в Сибирь, читатель наново видит то, что он как будто бы уже прочел в лагерной, деревенской, женской, «постколониальной» мифологической прозе. Новое литературное поколение, похоже, переписывает созданные в ХХ веке топосы по-своему – Захар Прилепин в «Обители», Роман Сенчин в «Зоне затопления»… 

Этому роману посвящена также рецензия Фариды Амирхановой “Любовь и русификация”. 

 

Вторая премия. Валерий Залотуха «Свечка»

О романе написала Татьяна Бонч-Осмоловская (О романе Валерия Залотухи “Свечка”): “Прочитала "Свечку" Валерия Залотухи. Роман огромный, в двух книгах, энциклопедия, как полагается. Уже в конце первой книги появилось желание, чтобы он скорее закончился. Не роман закончился, ужасы, о которых он написан, закончились. Как будто идешь по своим делам и видишь, как поезд накатывает на собаку. Время замедляется. Понимаешь, что уже все предрешено, а время секунду за секундой длится, длится, длится. Ужас, тоска. Невинного человека подложно обвинили в преступлении. Его осудят, посадят, убьют. Но текст не закончился – поезд (электричка? каток?) российского правосудия переехал несчастного. Действие из московской тюрьмы переместилось в лагерь. Появились новые персонажи, много новых персонажей, главный герой умер, но потом воскрес. То есть, не воскрес, просто ошибка вышла. И если на то пошло, притянутая за уши ошибка – отчего это подлинный преступник оказался в том же лагере, в том же бараке лагеря, что и невинно осужденный? Об этом обычно речистый автор говорит кратко, чтобы не сказать схематично. Ну и ладно, читатель так обрадован возрождением героя, что готов принять это совпадение”. 

 

Третья премия. Роман Сенчин «Зона затопления»

Александр Журов в статье “Постскриптум” (“Новый мир”, 2015, № 10)  пишет: “Новая книга Сенчина открывается посвящением Валентину Григорьевичу Распутину. Учитывая почти прямую отсылку темы и фактуры к самой известной повести деревенской прозы, сложно найти произведение, которому это посвящение подходило бы больше. Но у Сенчина Распутин появляется не столько как автор, с которым он ведет диалог, сколько как знак, риторический прием и даже непосредственный персонаж его собственного текста2. И вот к чему в самом буквальном смысле подталкивает это посвящение: Сенчин написал постскриптум ко всей деревенской прозе. Само обрамление текста рождает эту мысль: первое, что мы встречаем, открыв книгу, – посвящение известному «писателю-деревенщику», последнее – довольно скудный словарик просторечных слов – следы того самобытного языка сибирских деревень, на котором уже почти никто не говорит, а в следующем поколении не будут говорить вовсе”.

 

Шорт-лист премии "Большая книга" - 2015.

Александр Журов. (О романе Дины Рубиной «Русская канарейка»):  “Идеальный отзыв на этот чудовищно громоздкий роман должен быть короток и прозрачен: чтобы те редкие люди, кто дочитал книгу Рубиной хотя бы до середины, были избавлены от болезненных воспоминаний об этом чтении. Например так: самонадеянная и глупая проза. Но хочется объясниться. Проза в самом деле глупая, однако в определенном смысле талантливая. У Рубиной есть свой, по-моему, сомнительный, но стиль, и она умеет им пользоваться, знает, как добиться некоторых нехитрых эстетических эффектов, как воздействовать на читателя, как создать продукт, который бы смотрелся в потоке современной литературы более-менее органично”.

 

Александр Журов. (На больную тему): "Как сильно болят у нашего общества девяностые, мы видим по непрекращающимся запросам на повторение даже самого одиозного советского опыта – лишь бы чего не вышло и девяностые не вернулись (как будто искажения этого больного десятилетия не были прямым следствием предыдущих семи). Совсем недавно в карикатурной форме эта боль лавиной захлестнула и просторы фейсбука – те, кто считают себя либералами, взвились кострами (как сказала бы Анна Матвеева) во славу свободных лет своей молодости, а те, кто считают себя патриотами-государственниками, пытались решительно пресечь эту вакханалию ностальгической нежности «либералов» к себе лет дцать назад, расковыривая засохшие болячки до крови. В общем, с какой стороны ни посмотри – всё было как-то неловко и глуповато. Тем интереснее прочитать книгу Анны Матвеевой «Девять девяностых» – один из немногих примеров того, как можно адекватно говорить об этом времени".

 

Александр Журов. (Консерватизм невозможен):  “Не знаю, осознанно или случайно, но повесть Бориса Екимова «Осень в Задонье» явно спорит с тем специфическим развитием деревенской темы, которое в последние годы продемонстрировал Роман Сенчин. Свою новую вещь Екимов как будто прямо противопоставляет сенчинским «Елтышевым». У Сенчина – распад, гниение и умирание, у Екимова – возможность иной судьбы и свободы, надежда на возрождение. И всё это буквально в той же сюжетной канве – городской житель вынужденно переезжает в деревню. У Екимова этот житель не теряет себя в деревне (как это происходит у Сенчина), а напротив – находит. Впрочем, о деревне Борис Екимов пишет очень давно, поэтому видеть в его повести прямую полемику с Сенчиным – произвольное допущение. Но само по себе сближение «Осени в Задонье» с «Елтышевыми» кажется продуктивным”.

 

Александр Журов. (100 лет между): “Серебряный век русской культуры до сих пор остается эпохой в должной мере неотрефлексированной национальным самосознанием, хотя количество литературы об этом времени растет с каждым днем. Сказалось и восемь десятилетий цензуры, и последующая за ней лавина возвращенной литературы. Все смешалось, и целое поколение русских писателей должны были конкурировать за читательское внимание с вышедшими из заключения спецхранов классиками, ранее если и доступными, то в сильно купированном виде, а также с эмигрантской литературой – прямым, и увы, увядшим побегом тех славных и трагических десятилетий начала новой эры. Это отсутствие хорошо продуманной исторической дистанции до сих пор делает персонажей серебряного века предметом споров и медийных сенсаций. Здесь и постоянные пересуды об убийстве/самоубийстве Есенина с Маяковским, и громкие попытки свергнуть миф об Ахматовой, и пристальное внимание к перипетиям эпохи со стороны телевидения и кинематографа. Вся эта шумиха, безусловно, подогревает интерес публики, в том числе массовой, но вдумчивому осмыслению скорее мешает. Между тем назрело и оно”.

Смотрите также: Алла Латынина. Кто управляет историей? Заметки о романе Алексея Варламова «Мысленный волк» (“Новый мир”, 2014, № 9) 

 

Ирина Светлова. (Anonymous): "Обложки книг В. Пелевина неизменно провокационны. Незабываемо оформление «Ананасной воды для прекрасной дамы» с микельанджеловским Творцом в кирзовых сапогах и форме генерала армии, вкладывающим в безвольную руку Адама гранату с вырванной чекой. Не стал исключением в этом смысле и последний роман писателя. Все четыре страницы обложки столь плотно заполнены визуальными репликами к тексту, что иллюстрации В.Пелевина достойны отдельного концептуального анализа. Это подлинный "сад расходящихся смыслов". 

 

Книга «Андрей Вознесенский» (ЖЗЛ) Игоря Вирабова ждет своего часа. И дождется.

Фотография Пашкова дома Арслана Хасавова