Пример

Prev Next
.
.

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form


Было у отца три сына

Добавлено : Дата: в разделе: Кино
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 2421
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

Первые кадры фильма «Судья» (США, 2014, режиссёр Давид Добкин) опосредованно представляют нам главных героев истории: очки судьи Палмера, бейсбольная бита его старшего сына Гленна, камера младшего Дейла и гортензии матери словно перечёркиваются динамичным планом огромного города, грандиозный масштаб которого акцентирован видом сверху. Это территория среднего брата, Генри Палмера, вырвавшегося из затхлого провинциального Карлинвилля, где и через сто лет ничего не изменится, и ставшего одним и самых высокооплачиваемых адвокатов Чикаго. Единственное событие могло заставить его вернуться туда, где всё причиняет ему боль, – смерть матери. Череда сдержанных реплик, игра взглядов дают нам понять, насколько запутан тот гордиев узел отношений, который Генри пытался раз и навсегда разрубить своим отъездом, больше похожим на бегство; как велика глубина того, о чём тут не говорят, стараясь избегать травмирующих воспоминаний, но тем самым, лишая друг друга возможности примириться.

Положение, в котором оказывается человек, зависит не только от его собственных поступков и решений, но и от того, каким видят его окружающие. Генри Палмер (в блестящем исполнении Роберта Дауни-младшего) чем-то похож на маленького мальчика, которому отец не разрешал переходить дорогу; решив сбежать из дома, малыш всё-таки не мог нарушить фундаментальный запрет отца, и его протест выражался в том, что он множество раз обегал свой квартал. Свободное пространство ребёнка было ограничено родительским вето. Генри оказывается в подобной же ситуации: стремясь взломать отцовское клише, в которое он не желает вписываться, он тем не менее следует в фарватере, заданном его отцом, и так же, как и он, выбирает юридическую карьеру, но, если можно так сказать, с противоположным знаком: в противовес всемогущему судье-отцу, Генри становится адвокатом. Защищая перед законом других, причём, по большей части совершенно недостойных, он бессознательно стремится оправдаться перед собственным любимым, но отвергшим его отцом.

Столичного хищника, которым Генри сегодня стал, явно раздражает болотная неизменность его родного городка: мальчишки, как и 20 лет назад играющие на тротуаре, какие-то люди, машущие ему из проезжающей машины, поскольку уверены, что по улицам городка могут ехать только местные жители, а значит – знакомые. Но в том, какими глазами он издали, прячась, смотрит на постаревшего отца, с которым Генри уже много лет не разговаривает, как безошибочно предугадывает его излюбленную фразу об ответственности каждого за свои поступки, как беспокоится, заметив отцовскую забывчивость, чувствуется затаённая горечь от того, что нельзя изменить прошлое, как-то иначе прожить минувшие годы и простить друг друга в конце концов.

Особую роль в структуре фильма играет младший, неполноценный брат Дейл (Джереми Стронг). Его детская непосредственность и эмоциональная открытость демонстрируют нам то, что остальные мужчины прячут очень глубоко. Братья и отец по-настоящему любят Дейла, относясь к нему, как к большому ребёнку, позволяя ему сказать то, что сами никогда бы не решились выговорить. А увлечение Дейла любительской съёмкой позволяет нам увидеть близкое к идеальному прошлое этой семьи и узнать многие из погребённых там тайн. С одинаковой нежностью глядя на непричастного к семейным противоречиям, словно отказавшегося взрослеть Дейла, враждующие стороны получают возможность мысленно вернуться во время, предшествующее главной семейной катастрофе, последствия которой так и не зарубцевались.

Вернувшись на похороны матери после долгого отсутствия в родительском доме, Генри вдруг обнаруживает, что его комната превратилась в склад. «Здесь все нужные папе вещи», - бесстрастно комментирует ситуацию младший Дейл. Вроде бы это логично: если бы не кончина матери, Генри ещё много лет не появлялся бы в доме – почему бы не использовать с толком пустующее помещение? Но для Генри это хаотическое нагромождение предметов служит очередным бесспорным указанием на методические попытки отца искоренить всякую память о нём, стереть любое напоминание об отверженном сыне даже в прошлом. Совершенно иначе выглядит бывшая комната Гленна: несмотря на то, что у него уже взрослые дети, его комната всё ещё остаётся такой, какой была: многочисленные кубки напоминают судье о детских победах его старшего сына. Приехавшая на выходные дочка Генри недоумевает: «Почему дядя Гленн не забрал свои награды с собой?» – «Потому что для папы они были важнее», – грустно отвечает Генри, вероятно, думая о том, что из его собственного прошлого отец не захотел сохранить ничего.

В этот момент действия мы ещё не знаем, в чём причина семейного разлада, но уже подозреваем, что цинизм Генри носит защитный характер. В одном крошечном эпизоде мы видим Генри, втиснутого в его детскую захламлённую комнату, свернувшимся на диване калачиком на левом боку – поза, которая, по свидетельству психологов, свидетельствует о крайней уязвимости. Никто из тех, кто знает дневного Генри, не заподозрит этого модного адвоката, цинично берущегося защищать самых отъявленных мерзавцев, в неуверенности в себе. Однако хамоватый плейбой – это лишь маска, призванная скрыть незажившую травму юноши, вырванного из привычного окружения и вынужденного прятать не только от других, но и от самого себя, нежную любовь, которую он, несмотря ни на что, не перестаёт испытывать к своей семье. Эту же функцию личины играют и тёмные очки, которые периодически надевает Генри в моменты, когда хочет скрыть захлестнувшие его эмоции.

Генри так и ночует в этом чулане, смиряясь с собственным отсутствием в родном доме, пока не обнаруживается, что отец сбил человека и ему потребуется помощь квалифицированного адвоката, чтобы выпутаться из этой истории. Только тогда Генри, решив взять на себя функцию защитника отца, расчищает свою комнату от накопившегося за годы его отсутствия хлама и обустраивается в ней основательно. Этот жест свидетельствует не только о желании комфортно провести те недели или даже месяцы, которые может продлиться процесс, но и символизирует решимость Генри разгрести, наконец, пласты взаимного непонимания и обид, на годы разделившие его с отцом.

Что же за человек Генри? Врач отца говорит ему: «А Вы не прикидываетесь – Вы действительно неприятный человек». Обвинителя Дуайта Дикхэма (Билли Боб Торнтон) Генри тоже раздражает: Дикхэм видит в нём столичного выскочку, которому надо преподать урок. Резкий хруст его металлического складного стакана словно демонстрирует стремление прокурора исключить всякую предвзятость и вывести на поверхность голые факты, не искажённые никакими личными пристрастиями или меркантильными интересами. Дикхэм – не человек, это – юридический инструмент для установления обнажённой истины. Тем самым он противопоставляет себя продажности Генри, чей слоган: «Невиновным я не по карману». Отвратительным типом видит его и прокурор Майк Каттан (Дэвид Крамхольц), на которого Генри как бы случайно помочился, демонстрируя своё недосягаемое превосходство.

Однако знакомясь с Генри поближе, мы видим совершенно иные его черты: он нежен и предусмотрителен с дочерью, внимателен к умственно отсталому брату, потрясён смертью матери, заботлив по отношению к отцу, несмотря на их резкие разногласия. Близкие и зовут его иначе, чем все остальные: для своей семьи он по-прежнему, как и в детстве, Хэнк. Эта двойственность придаёт образу Генри-Хэнка особую глубину: он как бы прячет часть своей личности не только от других, но и от самого себя. Несправедливо отвергнутый, он всей своей жизнью стремится доказать, что достоин любви и уважения, что постигшее его наказание неадекватно проступку, но при этом пуще всего боится проявить мягкость и снисхождение, которые на самом деле глубоко присущи его натуре.

Взрослея, мы в какой-то момент сами вынуждены заменить своих родителей, мы обязаны взять на себя принадлежавшие прежде старшим функции ответственности и принятия решений. Тот Генри, с которым мы знакомимся в начале фильма, несмотря на свой уже вполне не юношеский возраст, всё ещё не понял причин отцовской суровости и не простил его – постижение произошедшего придёт к нему намного позже, когда он будет вынужден встать в позицию взрослого относительно собственного отца. Но пока этого не случилось, в поведении Генри, в его самоуверенности, браваде собственными успехами и откровенном хулиганстве мы видим невыросшего мальчишку, продолжающего по-детски самоутверждаться за счёт унижения других. Будь у него сын, он мог бы только дебоширить вместе с ним. Но у Генри – дочь, что до поры до времени позволяет ему избегать столь невыносимой для него идентификации с собственным отцом. Сыну отец должен служить примером для подражания, а дочь можно просто любить, её можно учить водить машину и кормить теми же конфетами, которыми когда-то в детстве баловал его отец. Фразу «Где мои медовые леденцы, старик?!» Генри словно подарил своей дочке как привет из собственного безоблачного детства, эти несколько слов стали своеобразной семейной реликвией, драгоценным оберегом, свидетельствующим о том, что, несмотря на незарубцевавшиеся раны и непрощённые обиды, для Генри важно сохранить светлые образы своего детства, когда всё ещё было хорошо и ничто не предвещало грядущих несчастий.

То место, которое задают человеку с самого детства окружающие, влияет на всю его жизнь. Мы не знаем, каким образом Генри пытался завоевать внимание и любовь своего отца, но очевидно, что каждый подросток нуждается в том, чтобы добиться определённого положения в глазах других и прежде всего родителей. Не получив ожидаемого приятия со стороны отца, чьё мнение остаётся для него самым главным, Генри создаёт себе важное место в жизни других. Но, оправдывая своих подзащитных, он не в состоянии оправдаться перед собственным отцом. Возникает разрыв в его экзистенциальной ткани: отец "не видит" его самого, загородив его собственным страхом ошибиться в своём суждении о другом человеке. Генри не общается с отцом, потому что не хочет воплощать собой тот фантом, который его отец поставил в своём сознании на его место. Он страдает не от недостатка присутствия отца в своей жизни, а от недостатка собственного присутствия в жизни отца. В результате система самоатрибуции Генри оказывается разобщена со взглядом отца на него. Привлечение внимание к тем сторонам личности, с которыми Генри сам себя не ассоциирует, приводит к искажению самооценки и всей картины мира.

Разрыв с отцом не мог не повлиять и на отношения Генри с близкими. Всеми любимый, избалованный ребёнок, выросший в теплой атмосфере дружной семьи, Генри вдруг оказывается не просто изгнанным из родного дома, но заключённым в тюрьму, причём, по крайне суровому и несправедливому, с его точки зрения, приговору собственного отца. Разумеется, в такой ситуации ему ничего не остаётся, как очень быстро повзрослеть, чтобы выжить в предельно агрессивной по отношению к нему обстановке. Он и взрослеет, с блеском заканчивает юридической колледж и становится востребованным адвокатом, женится. Но в глубине души он остаётся обиженным ребёнком, стремящимся доказать всем на свете, что ни в ком не нуждается. Несмотря на весь внешний лоск, ему жизненно необходимо чужое признание и восхищение, которого ему никогда не достаточно, потому что единственным человеком, чья похвала была бы для него ценна, является отвергший его отец. В таком состоянии, разумеется, не построить равных партнёрских отношений, которые помогли бы выжить современному браку.

Разругавшись с женой из-за её измены, Генри бросает ей: «Если хочешь помочь, полей гортензии!» Фраза звучит чуть ли не издевательски, пока мы ни узнаём, что именно гортензии были любимыми цветами его матери, кончина которой всколыхнула давние, но не забытые обиды. Несмотря на то, что Генри много лет не видит мать из-за своей непримиримой ссоры с отцом, он сажает в своём саду цветы, которые напоминают не только о ней, но и о годах до его бегства из семьи.

Мать Генри, любимая жена судьи, появляется в фильме призрачной тенью, как Орфеева Эвридика, чьё незримое присутствие можно только ощущать за плечом, но нельзя, оглянувшись, коснуться её руки. Мы видим её смутный образ в саду у её гортензий, видим её почившей, а потом она появляется в немых любительских кадрах, снятых много лет назад. Молодая и счастливая, она весело играет со своими маленькими сыновьями и вдруг беззвучно произносит в камеру слова, которые легко прочитать по губам: «I love you!» - слова, которых так не хватает осиротевшим без неё взрослым мужчинам. Это опосредованное присутствие как нельзя лучше создаёт идеальный образ почти мифологической хранительницы очага, объединившей своих сыновей и мужа чувством глубокой привязанности и преданности и продолжающей связывать их узами любви и преданности даже после своего ухода.

Мы совсем немного знаем о судье Палмере (Это, несомненно, одна из лучших ролей Роберта Дюваля, справедливо осыпанного за неё призами). Судя по всему, старший Палмер всю свою жизнь прожил в провинциальном Карлинвиле, где верой и правдой служил правосудию. Когда, вернувшись в город после многолетнего отсутствия, Генри заходит в зал суда, чтобы издали взглянуть на отца, мы становимся свидетелями обычной работы судьи: по справедливости и не без юмора он разрешает несложную имущественную тяжбу в очередном бракоразводном процессе. Таковы его будни: в маленьком спокойном городке, где почти все знают друг друга в лицо, тоже есть место судебным слушаниям. Позже, выступая с речью в защиту отца, Генри назовёт астрономические цифры процессов о кражах и убийствах, которые провёл его отец. И судья не удивится, что их было так много. В его личной жизни всё просто: один брак, любимая жена, трое сыновей. Но была в его достойной профессиональной деятельности одна трагическая ошибка, чреватая не только смертью невинной девушки, но и семейной катастрофой.

 Суть происшедшего выясняется для нас только в последних эпизодах фильма, а до этого мы получаем крохи информации, прислушиваясь к яростному взаимному обмену застарелыми обвинениями между Генри и его отцом. Во время одного из бурных разговоров, спровоцированных непонятным ни Генри, ни нам упрямством старика, отвергающего любые попытки снять с него вину за убийство, мы понимаем, что много лет назад у судьи произошло двойное замещение: сначала он вынес очень мягкий приговор некоему Марку Блекуэлу, угрожавшему своей подружке ружьём, потому что увидел в строптивом юнце своего собственного сына – Генри – которого нужно было по-отечески пожурить, а не наказать. Но, отсидев свои символические 30 дней, Марк Блекуэл вовсе не осознал недопустимости своего поведения, а хладнокровно убил подружку. Ужаснувшись собственной недальновидности и чрезмерной снисходительности, судья приговорил Генри к тюремному заключению за вождение в пьяном виде.

Дело осложнилось ещё и тем, что во время аварии в машине находился старший брат Генри – Гленн – подающий надежды бейсболист. После полученных травм он больше не мог заниматься спортом и стал всего лишь хозяином гаража. И именно этот Марк Блекуэл – корень семейного горя – оказывается вольной или невольной жертвой судьи Палмера. Судебное разбирательство этого убийства становится для него возможностью публично объяснить сыну, взявшемуся за его защиту, своё давнее решение, продиктованное искажённой любовью к Генри и крайней степенью беспокойства за его будущее. Он хотел предотвратить превращение сына в преступника, не замечая, что тем самым оттолкнул его от себя. Запутавшись в собственных страхах, он и в личной жизни стал столь же непререкаемым судьёй, каким был для обвиняемых. Наказывая сына, он на самом деле покарал себя, лишившись хорошего сына, каким Генри по сути всегда и был, несмотря на отцовские страхи.

Все эти годы отец находился в конфликте не со своим реальным сыном, а с собственным представлением о нём. Мать и братья были вынуждены разделять эту иллюзию. Вероятно, старший брат Гленн искренне верил, что Генри таков, каким видит его отец, и миролюбиво выбрал тактику приспособления к сложившемуся положению дел. Он давным-давно простил Генри, но ни под каким предлогом не хочет ворошить болезненное прошлое. В результате Генри в принципе лишён возможности оправдаться перед родными, поскольку его заставляют носить маску отцовского представления о нём. Он оказывается в безвыигрышном положении. Как бы он ни действовал, его чувства лишают достоверности, у действий отнимают их мотивы, у ситуации крадут смысл. Причём делается это ненамеренно, просто все члены семьи оказались в плену коллективного самообмана, необходимого для поддержания видимости нормальных отношений. В таких обстоятельствах, когда близкие не приемлют тот образ тебя, с которым ты сам себя ассоциируешь, недолго и сойти с ума. Для того, чтобы не впасть в психоз раздвоения и остаться самим собой, Генри вынужден был уйти из дома и прекратить всякие сношения с отцом. 

Судья часто повторяет, что человек обязан отвечать за собственные поступки. До сих пор в своей адвокатской деятельности Генри стремился к чему-то прямо противоположному: помогал своим богатым клиентам избежать наказания за содеянное. Финальный кадр, когда Генри задумчиво стоит у опустевшего кресла своего отца, наводит на мысль, что он не только изменил отношение к прошлому, но и вплотную подошёл к необходимости переосмыслить свою жизненную позицию.

Значит ли это, что он внутренне готов вернуться и, может быть, даже занять опустевшее кресло главного судьи города? Фильм не даёт однозначного ответа на этот вопрос. Да и вряд ли преуспевающий адвокат, даже из самых благородных побуждений, согласился бы уничтожить свою карьеру. Но Генри произвёл перезагрузку своего прошлого и примирился с ним. Ему больше не нужно ненавидеть родной город, выгораживать тех, кого осудил бы его отец: он больше не чувствует потребности что бы то ни было кому-то доказывать. А вот фраза его отца о том, что лучшим адвокатом, с его точки зрения, является местный юрист Генри Шо (кстати, тёзка главного героя), который не отказался защищать отвратительного убийцу без надежды на оправдательный приговор, потому что верил в саму идею закона, – заставила Генри пересмотреть собственный подход к профессии. Его коллега-прокурор поражается неожиданной мягкости Генри к свидетельнице, которую месяцы готовили к его допросу, – но Генри с непривычной для него лёгкостью резюмирует: «Когда ты проигрываешь, то – проигрываешь!»

Однако, на самом деле, Генри-Хэнк выиграл. На рыбалке, за несколько минут до смерти судья неожиданно говорит Генри: «Это – ты. Лучший адвокат, которого я знал». Несмотря на то, что для Генри бесконечно важно услышать эти слова из отцовских уст, он и раньше чувствовал, что история про Генри Шо – лишь увёртка, фигура речи, последний защитный бастион, за которым судья прячет свою уязвлённую гордость.

Фильм "Судья" начинается со смерти, заканчивается смертью и рассказывает о расследовании убийства. Но он - о жизни. И о любви. И об умении прощать.

Комментарии

Раскрыть свой секрет
За неимением собственной мифологии, американцы любят пересказывать простые вечные сюжеты. Фильм «Мех» (США, 2006. Режиссёр Стивен Шейнберг) – несомненно, ещё одна версия «Красавицы и чудовища», хотя а...
«Кто выйдет эту роль сыграть всерьёз, того ещё не зная»
В истории каждой страны есть такие периоды, к которым бесконечно возвращается национальное сознание в поисках самоидентификации: это события, расколовшие народ и отрезавшие пути к прежнему. Для нас та...
Привидение в кресле
Есть фильмы, которые обсуждают все. Они могут нравиться или раздражать, но никогда не будут пропущены. И есть другие произведения, не находящиеся на пике общественного внимания, но вызывающие на глубо...
Ноль должен быть равен ста процентам! Гиллиам и Пелевин
Идеи путешествуют по человеческим мозгам совершенно непостижимым образом. Нередко бывает, что никак не связанные друг с другом произведения начинают резонировать в нашем сознании с такой силой, что ка...
Приквел «Властелина колец»
Почти сорок лет назад в новозеландском поезде ехал мальчик. Портативных гаджетов тогда ещё не изобрели, и мальчик читал толстую книгу. Описанный там мир совершенно заворожил его, и он решил – когда вы...
«Полголовы – яд, полголовы – свет»
Последние произведения больших мастеров окружены особой аурой. Фильм Алексея Балабанова «Я тоже хочу» не отпускает меня, заставляя снова и снова размышлять над прощальным посланием режиссёра – миру, б...
«Антонина, ты проснулась на неведомой планете».
В качестве самостоятельной дисциплины психология молода, однако имплицитно в религии и искусстве она существовала испокон века. И по-прежнему нередко фильм или книга способны легче пробиться к нашему ...
Время жить
Жизнь фильмов, как правило, эфемерна. Сильно привязанные к моменту создания не только культурным контекстом, но и техническим уровнем, произведения десятой музы быстро устаревают, безумно ускоряющееся...
«И на дне, и на поверхности сна»
В одном из интервью Ивана Вырыпаева упрекнули в том, что его фильмы проваливаются в прокате. Режиссёр хладнокровно парировал, что продюсеры, может быть, и несут убытки, но ведь есть ещё и Интернет. До...
Элегантная красавица Смерть
Некоторые писатели всю жизнь пишут одну и ту же книгу, режиссёры – снимают один и тот же фильм. С Ренатой Литвиновой, мне кажется, именно это и происходит. «Последняя сказка Риты» отражается в «Богине...