Оды не будет? (фрагмент) - Блог

Пример

Prev Next
.
.

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form

Оды не будет? (фрагмент)

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 2576
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

О книге «Третьего тысячелетия не будет. Русская история игры с человечеством. Опыты политические, исторические и теологические о Революции и Советском мире как Русском. Михаил Гефтер в разговорах с Глебом Павловским»

Гефтер настаивает на себе как на мыслящем человеке из 30-х, фактически – и осознанно, не без вызова – вводя сам этот тип в ряд ранее оприходованных типов. Подчеркивая, что принадлежит 30-м вполне, ими выделан, Гефтер таким образом утверждает их сложноустроенность, способность порождать мысль, а значит, инакомыслие («…наше <студентов> языковое сознание оппонировало однозначности мейнстрима, куда вписались уже столь многие. Мы позволяли такое, что человек постарше себе бы уже не позволил. Защищать товарищей публично стало опасно, но мы так поступали и не засчитывали себе этого за смелость.

Советская априористика увязывалась со свойствами нашего поколения. С его образованностью, с большей свободой выражения себя в слове, с потребностью все взвесить, поставить на место и сообразовать. … Изначально вписанные в ортодоксию единого хода человеческой истории, в этих рамках мы обладали тайной свободой и сами определяли отношение друг к другу»). Утверждая же многоукладность 30-х, утверждает несводимость к – чего бы то ни было к чему бы то ни было. Потому и отталкивание от советского кажется Гефтеру из начала 90-х чрезмерным (теперь мы видим, что оно было недостаточным): на выражение «хомо советикус» он негодует. «Антисоветская наглость» – такой формулировки не ожидаешь от (инако)мыслящего 1918 года рождения. «Сложилась сталинская действительность. То есть советская действительность, которая еще была русской. От чего мы в СССР погибали, понятно. Почему она пришла к концу, и пришла ли она к концу, другое дело. Но второй раз это сложение не повторится! … Два процесса соединились, сформировав грандиозную и, конечно, тяжкую советскую действительность русской культуры. Главное, что такое стало возможно! А сейчас расслоилось. <…> Надо позволить себе заглянуть в тайну того, как мы жили в таких обстоятельствах и в чем оставались людьми».

<…>

Собственно, за основу своего проекта суверенизации России (как раз то, что менее всего выигрывает при пересказе – читайте книгу) Гефтер берет устроение советского пространства. С советским можно работать, как с любым историческим материалом, почему бы нет? Но материал нуждается в предварительной подготовке, должен быть сначала определен, прояснен. И тут оказывается, что невозможно на живую среду, жизнь которой свидетельствуема жизнью самого говорящего, смотреть как на материал, невозможно сделать материалом себя, а невозможность о(т)странения материала загоняет мысль в ловушку.

«Но вопрос, от чего отсчитываться и что все-таки можно еще сделать, требует бесстрастного анализа всего, что там у нас есть за спиной. С запретом на оценки – оценочные выражения запрещаются! Запрещены эти глупости про «тоталитарную систему» и «совков». Лучше выясните, что и кто там остался живой?» С несовместимостью анализа и оценок, а также с несколько лукавым смешением оценки и словесной формулы, ее воплощающей, хочется поспорить. Без оценки, пусть даже хлестко и емко сформулированной (тот же «совок», не говоря о «тоталитарной системе», что вообще нейтральное фиксирующее определение – а как еще?), зерна от плевел, агнцев и козлищ не отделишь, а значит, в анализе не будет проку, практический вывод окажется парализован. Требуя полнейшей беспристрастности, Гефтер этим категорическим требованием обнаруживает свою пристрастность. Оставшийся живой – это и он тоже.

Эту часть книги, как мне кажется, портит то, что она, часть, вообще присутствует. Другими словами, видно, насколько трудно дается (если дается) говорящему балансировка. Слишком личное. Выдать свою советскую прожитую жизнь на растерзание тем, кто осмелел по отмашке?.. «Вот трагедия поколения, как она предстала передо мной. Я соучастник насилия над повседневностью – и жертва насилия, вместе с поколением, которое губило себя и за это осуждено задним числом. Вместе с тем это великое поколение. И не только потому, что в его лучшей части оно погублено».

Гефтеру претит однобокость как таковая; впрочем, его отношения с однобокостью не так просты, о чем после. «Конек» – альтернативность и, соответственно, историческая недоальтернатива, несостоявшаяся возможность вроде сталинской «оттепели» середины 30-х (альтернатива сталинизму в Сталине) или пересмотра программы развития советской России, который в Ленине как раз созрел, когда того возьми да и разбей удар… Это ювелирная проработка альтернативности делает рисунок времени гибким. Гибкость – кодовое качество для Гефтера. Когда Гефтер изыскивает в 30-х потенцию свободы, то у этой позиции три основания. Во-первых, просто реакция на разоблачительный вал перестроечных и постперестроечных лет, естественная попытка сохранить трезвость. Во-вторых, проекция собственной, молодостью обусловленной свободы. (Но вот взгляд на «великое поколение» не со стороны, а всего только извне магического круга; одногодок Михаила Гефтера Григорий Померанц пишет о своей однокашнице по ИФЛИ Раисе Либерзон, будущей Орловой: «В своей памяти о прекрасных студенческих годах Рая по-своему права. Ее не мучили сомнения. Она была за правду — дружила с исключенной из рядов Агнессой Кун и получила строгий выговор за защиту Елки Мураловой. Но это в частном случае, когда жертва Молоху вызывала общий стон, когда при проведении правильной генеральной линии случались отдельные ошибки. В общих же вопросах Рая не колебалась. … От ее интеллектуально отточенного фанатизма мне становилось не по себе, а ей казалось, что она плывет на бригантине, непримиримая к злу и лжи (двурушничеству), а за добро готова вступиться … «Пьем за яростных, за непохожих…»».[1] Сам Померанц стремительно и мучительно терял «лояльность» в те же годы и в те же лета: «Мы, в котором твердо чувствовали себя западницы <студентки «западного» отделения литературного факультета>, в моих глазах постепенно теряло человеческий облик, становилось маской, за которой шевелилось что-то гадкое, липкое. Я не мог тогда назвать это что-то, не знал его имени. Сейчас я думаю, что в 1937–1938 годах революционное Мы умерло, стало разлагающимся трупом, и в этом трупе, как черви, кишели Они. Те самые, имя которым легион»[2].)

Однако, главное – в-третьих. А в-третьих здесь то, что помимо общечеловеческого и общепоколенческого Михаилом Гефтером в его пестовании неоднозначности движет черта натуры – та самая гибкость, сладостная альтернатива (по аналогии с возрожденческой dolce prospettiva). Павловский выносит в заголовок одной из частей словосочетание «теология альтернативности». У составителя свое объяснение метафоры, однако видится еще вот что: богословие понадобилось привлечь как науку о Жизни, об Основах, чтобы «научно» подойти к своему жизнеобразующему. Поэтому Гефтер не принял XX Съезд и 1991 год: свободу дали. Могло ли в тех обстоятельствах могло быть иначе? – но подоплека довольно тонка: альтернативу, прорастающую в мыслящем человеке из 30-х, перехватили, присвоили. «Моя метафизика События в следующем: я его признаю, пока навстречу Событию идет мой поступок. Событий вне поступка, диктуемых мне извне, я не принимаю».

Пока же Россия – наблюдаемая Гефтером из его сегодня – наследует худшему в советской парадигме. Беда советско-российского не только политического бытия – уничтожение альтернатив (в практиках либеральных не меньше, чем в тоталитарных). «Мы жили в рамках системы, которая отличалась искусственной простотой» – сталинская тактика, роковым образом прижившаяся в российских структурах власти; ее Гефтер наблюдает у Ельцина: загнать ситуацию в чрезвычайность, чтобы применить уже «окончательное решение», всегда простое и радикальное, как разрубание гордиева узла. «Языком окончательных решений», выдавливающим альтернативу в зачатке, применяющим один, самый большой рычаг, исключающим всякую разработанную сложность, вне аврала более удобную и эффективную, власть может пользоваться сколько ей угодно – при отсутствии политики. То есть подлинной политики, имеющей свои, не тех, в чьих руках большой рычаг, задачи и свой смысл. «Задачей и смыслом политики ставится дать людям жить иначе».

<…>

В «бескомпромиссную идею» человечества, в эту «сложную, дикую, кровавую и исполненную горних ангелов полета… махину», Гефтер влюблен ненавидящей, саднящей любовью. Человечество как априори недостижимая цель истории, невоплотимая, да и лишенная конкретной плоти мечта (Гефтер соотносит ее с идеей всеобщего воскресения, как та дана у апостола Павла, но на чем основано соответствие, до конца не прочитывается) – скорее шифр Нового времени, не времен апостольских. Но когда Гефтер вопрошает о роковом «вирусе, который занесла древняя Иудея», тут очевидно желание болезнь возвысить, придав ей эсхатологический и вообще надмирно-неподсудный ранг, освятить. «Невозможное – невеста человечества, и к невозможному летят наши души»[3], - пишет Платонов в 1922 году; у Гефтера человечество само – невеста, не-известная, далекая, отстраненно-чистая. Говоря о том, что идея человечества «всем вообще кровно чужая», он тут же делает исключение: «Кроме тех, кто способен повести по этому пути всех или многих». Слушайте музыку… Октябрьская революция дискредитировала идею человечества, но она же – ее единственное адекватное и неизбежное воплощение. Шумит в отдалении, сначала как бы фоном, затем нарастая, хор из 9-й симфонии Бетховена. Одна из главных эстетических натяжек в «Покаянии» Абуладзе, и тонкие стенки хорошего вкуса это давление едва выдерживают, – закадровая «Ода к радости» там, где нужно усилить суггестию губительности для отдельного человека любых, условно говоря, «од» (кровно чужая идея). Потому что скепсис скепсисом, изгнание пафоса изгнанием пафоса, но воздействие «Оды…» на слушателя ими не отменимо: грудь как бы наполняется воздухом, хочется распрямиться, тянуться вверх.

Конец истории по Фукуяме, как известно даже и тем, кто не читал «Конец истории…», обусловлен достижением политической и экономической стабильности, исчерпанием не потенции развития, а нужды в нем. Для Гефтера же конец истории, наоборот, сопряжен со смутной, затаенной – что характерно, нигде прямо не объясняемой – угрозой, тлеющей катастрофой. Современный мир, прежде всего западный, который как некоторым его насельникам, так и многим нашим соотечественникам видится аксиологически измельчавшим, стоит на том, что либо «радость», либо «ода» (использование «Оды…» в качестве официального гимна Евросоюза несколько удивляет при знакомстве с шиллеровским текстом). И здесь гефтеровскую мысль подстерегает, кажется, самая глубокая и лютая ловушка противоречия. Дикая, кровавая махина отмахала свое, и слова Богу: можно жить и без истории, как жили в античности. Но разве миссия России, не по отношению к Миру, так по отношению к себе, захватывая постисторическую уже эру, не откладывает несколько эту постисторию? Войти в Мир, что непреложно было равно для Чаадаева и для Ленина. В нынешней ситуации, говорит Гефтер, единственный непотерянный шанс войти в Мир для России – стать Миром, «…русскому можно войти в человечество, только сделавшись русским Миром у себя дома». А единственный способ сделаться Миром – это сделаться Союзом… русских стран, то есть предельная суверенизация. Тут автора проекта закономерно возносит в идеализм, а читатель остается при вопросе: что не даст Союзу развалиться, что будет удерживать вместе столь суверенные субъекты? И будем беспристрастны: взгляд самого Гефтера на путь развития России подается весьма категорично, вне допустимости «альтернатив».

Гефтер настойчиво ищет бытия для советского в Мире, чтобы только не отпустить утопию. Люди – человечество ли, нет – заслужили «радость», но ему не хочется расставаться с «одой». Для поколения, которому принадлежит Михаил Гефтер, ничем и никогда не может быть скомпрометирована «одическая» мерка. Сравнение Ельцина со Сталиным озадачивает и собеседника, и читателя, а сходство, между тем, в масштабе личностей, и только. Гефтеру необходим масштаб, «одическое», отсюда и непроизвольное (и ведь мгновенно вспоминается вскрытая самим Гефтером чрезвычайность как сталинский метод контроля над ситуацией) зазывание катастрофы. Катастрофичность – последняя форма масштабности. Ощущение нависающей катастрофы – не сосуд ли, в котором сохраняется полувыветрившееся чувство Истории?

«Люди живут в контексте повторяемости и естественной заданности – жизнь истории идет поперек заданности, в оппозиции к ней. Эти нарушения и есть история.

История, политика, революция достигают гигантских высот, выдвигая великие фигуры. Но все они сопряжены с претензией на всезаполненность человека».

Гефтер сам «идет поперек заданности, в оппозиции». И поэтому история нужна ему как воздух. Конец истории означает конец альтернатив. И конец невозможного, поелику история уже здесь и сейчас есть «осуществление неосуществимого проекта человечества».

<…>

Полный вариант статьи, если Бог даст, будет опубликован в одном из ближайших номеров «Нового мира».

[1] Померанц Г. Записки гадкого утенка. М., «Центр гуманитарных инициатив», 2012, с. 39.

[2] Там же, с.40.

[3] Платонов А. Письма жене. – В кн.: Андрей Платонов. Взыскание погибших. М., «Школа-Пресс», 1995, с. 625.

Комментарии

No post has been created yet.
Условия покупки лицензии на программное обеспечение. Покупка компьютера с программным обеспечением.