Пример

Prev Next
.
.

ЛитературоНЕведение

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form

Посмертный Петербург Марии К.

Добавлено : Дата: в разделе: ЛитературоНЕведение
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 889
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

В 34 она узнала о своём смертельном диагнозе. В 42 её не стало.
Это важно для того, чтобы понять – интенсивность необыкновенного проживания, переживания убывающей жизни.
Её личного магнетизма, человеческого дара доброты хватило бы на десяток долгих жизней.
Её поэтический дар не то, чтобы  не оценен, – мало оценен: несколько публикаций в толстых журналах («Новый мир», «Крещатик», др.), переводы, комментарии, передачи на Би-би-си, четыре поэтических сборника. Посмертное «Избранное».
«Большой русский поэт нашего времени», - писал о ней  Виктор Соснора.
Сегодня, 5 февраля 2017-го, Маше исполнилось бы 55.
Уже никогда не будет.
Мы отпразднуем, мы помянем.

Мы помним о живом:
«Петербургские стихи»,
2005, ISBN 3-936800-54-5
Посмертное издание.
Книга стихов о Петербурге Марии Каменкович, прежде всего – свидетельство. Неподдельное, завораживающее, с первых строк.
Свидетельство чудесного возникновения – из ничьих знаков, с каждой новой прочитанной страницей – утверждения дара слова. Сильного, индивидуального, пластического дара. Его отражения, его преломления – в самом уникальном и притягательном, самом гипнотическом, творческом поле Ленинграда – Санкт-Петербурга. Который и есть – лучшее место. Большей удачи, большей награды трудно пожелать.. Так легли карты: автор – достоин.
Подтверждение тому держим в руках.
У каждой книжки – настоящей, перерастающей «сборник стихотворений», при какой угодно полифоничности – своя нота, свой камертон.
Лейтмотив этого поэтического томика – Дар.
Дар – авторский голос. Дар – Город.
Так пишет Маша о себе:
«Мария Каменкович родилась в 1962 г. в Петербурге. Закончила 470 математическую школу. Училась в литературном объединении В.А. Сосноры, которое располагалось в Доме культуры им. Цюрупы, что на Обводном канале. Второе место учёбы – семинар по семиодинамике Р.Г. Баранцева. Закончила Университет в звании старшего лейтенанта запаса по математической лингвистике. Работала в оккупированном инженерами Михайловском Замке. Уволилась оттуда в годовщину смерти Павла I. Потом учила детей английскому языку в клубе табачной фабрики им Урицкого, что на Васильевском острове. Кроме переводов книг Дж.Р.Р. Толкина и комментариев к ним, опубликовала две книги стихов, «Река Смородина» и «Михайловский Замок». «Река Смородина» вошла в шорт-лист премии «Северная Пальмира» в 1998 году.».
Информативно? Да.
А вот что: найдётся ли здесь хотя бы одно предложение, не связанное с Городом?.
Мария Каменкович таким кратким, ироничным curriculum vitae предварила книжку «Дом тишины», изданную в 2003 году.
К тому времени, в Германии, в совсем не безликом, богатом историей древнем Регенсбурге, была прожита – никак не чемоданно: семейно, с привычной мебелью и уведомлениями о родительских собраниях – уже довольно большая часть взрослой жизни. Упоминается ли об этом в кратком жизнеочерке? Об этой vita nova, – в другом граде, с другой родословной, в не самой плохой местности?
О жизни вне. За Городом.
Петербург был – её рифмой, колонны его – её ритмом, метафоры: дорические, коринфские, ионические...
Она подготовила эту книгу. Прочитать не успела.
15 декабря 2004 года не стало Марии Каменкович.
Ничего – ни некрологи, ни слова – не могут передать редкость этого человека. Просто: проживи хоть сто лет – вперёд или назад – таких не часто встречают. Невозможно было не заметить: здесь редкая, ручной выделки тонкость и душевная чистота: настоящая, неподдельная. При всей многоучёности и остроте – блестящей оккамовой бритвы – ума. Человек, глубоко и, как-то, не по-современному, верующий, биологически предназначенный христианству, она была напрочь лишена менторской нетерпимости. Той, что, в сочетании с громкими пафосными нотами, создаёт, порой, неодолимое препятствие в разговоре «про Это». С ней-то, как раз, можно было – и поговорить, и, с другой позиции, поспорить – потихоньку дорастая до уровня собеседника. И ещё: надо всегда было быть осторожным: у Маши очень искренняя, очень предсказуемая реакция сопереживания – с тяжёлыми, для такой хрупкости, последствиями. (О которых ты – знал, знал! Но как не поделиться с другом по переписке..). Редкий, исчезающий вид.
Можно писать о ней, как о современном поэте, которого хочется – редкость – доставать с полки и перечитывать.
Как о лингвисте, филологе, приглашаемом на самые почётные конференции, переводчике и комментаторе (надеюсь, что она сейчас как никогда близко к истокам слов. И что теперь может предъявить ту статью, посвящённую Вячеславу Иванову – её адресату).
Как о женщине, в 34 года узнавшей о своём неизлечимом заболевании и, с прекрасным мужеством, достойно, полнокровно жившей все эти семь лет. Даже, более того: именно в это время создаются лучшие стихи и рождается чудесный младший сын. И, более того: чувство юмора! : всегда настоящее, именное, английской отделки.
Как о собеседнике, писем которого ждал у компьютера весь день – и весь следующий день – пока не закончатся её больничные хождения по мукам: и какие были письма, как интересно было!
Маша, хочется, как часто бывало, послать тебе этот текст: посмотри-ка: всё ли там на своих местах – на твой слух.
Могу ли я описать тебе это чувство?
На твой слух полагаться можно и сейчас.
Слух – присутствует.
Как тот самый хлопок без ладони. Как нота замолчавшего камертона – в ушах настройщика.
Побеседовать ещё вот только долго не удастся.
Словами – никогда.
Вот видишь, Маша, всегда так: начали письмо – о жизни и смерти, закончили – о словесности и бессловесности.
Позволь – твоим голосом – из сада (Это была опечатка! Это была опечатка, которая – не мой сигнал.). Из твоего « Сада в Александро-Невской лавре »:
«Ничего, когда-нибудь мы умрём и обо всём узнаем».
Знать бы – когда узнаем.
Но ты на это и не претендовала : в стихах об этом – редко. Осторожно, косвенно. – О не называемом. Не нуждающемся в словах, в словесности, тем более – изящной.
Что есть слово: «откровение»?
«Открыв вены»?.
«Открыть окно – что жилы отворить»?.
Обо всём – нельзя.
«Обо всём узнаем».
Нельзя – скачком, минуя обжитую топографию семантики – бытовой, городской, конфессиональной – в запредельное, запретное. В лучшем случае – пшик, шик, давание петуха – что угодно: ничего не выйдет. Получится – ничего. Величаво, натужно и стыдно. В лучшем случае.
Маша чувствовала – где можно. Чувствовала – как.
Можно – вплавь, вокруг, – искривлённою параллелью. Завораживающим, слегка плывущим голосом. Рябящими строками. Можно – закрыв глаза, видевшие осколки Запретного Города в зазеркалье разбуженной воды каналов. До того как : «и объяли меня воды» – уже подготовленной, сознающей свои возможности, возможности вырваться – за.
Сознающей, но – не смеющей. Сдерживающей себя зыбкими, приграничными, сходящимися в перспективе, параллелями набережных Реки. Заколдованными названиями вызываемых, как такси, улиц. Сдерживающей себя – как медленную, завораживающую, шаровую молнию – над уровнем моря: на уровне интуиции – классическими пропорциями и золотым сечением петербургской поэзии.
Мы помним тебя. Мы читаем.
Мы никогда не забудем.
Пора переворачивать страницу. Тебе – начинать.

....

Мария Каменкович

«ДОМ ТИШИНЫ

«Город, с улиц твоих мне воды не пить,
И на шпили твои не наводить буссоль.
Я живу в тебе, Город, чтоб тебя накопить,
А потом понемногу расходовать,
  как из тряпочки соль.

Облака твои исполинские
  держат меня в кольце,
В кулаке меня держат,
в грохочущей тишине.
Я в твоих закатах, как в бабочкиной пыльце,
Оттого-то, наверно, никто и не нужен мне,

Оттого-то, наверно, я во всех влюблена,
Оттого-то надежды мало,
что мы не умрём,
Оттого-то вселенная начинается у моего окна,
А мышиный лаз пасхальным заканчивается тропарём.

Отраженья значительнее предметов,
и лужи – как жидкий свет.
Город, я сложусь ковшом, пей с моего лица.
Облачная бахрома
отползает за ливнем вслед,
А вдали, за бараками – новый фронт,
и так без конца.

Город, мне твоих небес не исчерпать,
По соринке всех слов не вынести за порог, --
Бесконечен Дом Тишины,
и сладко в него вступать,
И, запасшись солью, спускаться вниз,
давая себе зарок, --

С улиц и зданий твоих, о Город,
нет, мне воды не пить,
Воздуху твоего вдохнувши, верхней ноты не брать,
В реках твоих хмельных судьбы не топить,
По мышиным норам и лисьим лазам рук не марать…»

1999


Мария Каменкович

«МЕНЕ, ТЕКЕЛ, ФАРЕС

«Тучи Вавилона к нам идут,
Войско фараона уже в пути.
Не сдается только один редут,
А солдат в нем – не более десяти.

Помутилося море уже совсем.
Золотая рыбка нейдет на зов,
И столпы вселенной,
счетом семижды семь,
Поползли тихонечко из пазов.

–Эй, братва. нас предали! –
с борта кричит матрос,
А братва и в ус не дует –
ей по фонарю,
Что мертвец у руля,
что оборвался трос,
Что не вытравить якорь…
Так встань, и молись царю,

Если веришь в царя,
а в Бога «еще не так»…
Если же веришь в Бога – то лучше молись Ему.
Все равно у царя твоей жизни цена пятак,
Да и тот тебе придется выплачивать самому.

Колесницы мчатся по небесам,
Ими правят убитые.
Мгла у них на уме.
Что у туч
электронной строкой
бежит по кайме?
«Мене», «текел», «фарес» и, кажется, «у-пар-сам»...

Или  «у-пар-син»… Нет,  это просто закат, это – липкий скотч
На губах у туч,
  окунутых в вермут (который в рот не попал…)
Вот падет последний редут –
  въедет в город Ашшурбанипал,

И наступит ночь.
...

Не наступит,
покуда редут не пал.»


8 ноября 2002 года

Комментарии

No post has been created yet.