Пример

Prev Next
.
.

Игорь Фунт

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form

Тихо перелистывая "Розы"...

Добавлено : Дата: в разделе: ЛитературоНЕведение
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 35
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

10 ноября 1894 года родился Георгий Иванов

 

Пусть не сладились, пусть не сбылись

Эти помыслы розовых дней.

Но коль черти в душе гнездились — 

Значит, ангелы жили в ней. С. Есенин

  

1930 г. Рождается мифологический «Третий Рим», впоследствии не оконченный. Пишутся многочисленные новеллы и рассказы.

Сборник «Розы» разом ставит его на первую ступень поэтического мастерства.

«Сгоревшее, перегоревшее сердце — вот что хотелось бы сказать о теперешних стихах Георгия Иванова», — отмечает книгу Адамович. Явственно видя трагически неизбывную ностальгию по утерянному раю. Видя экзистенциальную, висельную пустоту «утверждения Ничего» (Бицилли):

 

Хорошо — что никого,

Хорошо — что ничего,

Так черно и так мертво… —

 

— ищет лирический персонаж Иванова последнюю — космическую — свободу-карму. «…каковую даёт разделённая с богооставленным миром участь» (М. Лопачёва).

Ищет метафизический, поливалентный толстовский выход-травести из катавасии проекций кладбищенских галлюцинаций.

И вновь, от невыносимой накипевшей злости, сводящей с ума: к «поборникам свободы», «ревнителям ярма», «хамью и джентльменам» — не прочь бы умереть:

 

Завидую тебе: перед тобою дверь

Распахнута в восторг развоплощенья.

 

Но, несмотря на катарсические сны наяву, — в «ящик играть» совсем не хочется.

И надо снова жить при наступлении нового дня. И писать… «записывать по памяти», «сводить счёты». Одномоментно целенаправленно пропуская природные характеристики героев — цвет волос, форму глаз, осанку, оттенки голоса — в пользу фактуры ткани и фасона пиджачка на шёлковой подкладке.

В 1938-м Париж взрывается от парадоксальности «Распада атома» — «грязи, порнографии, непристойности», некропедофилии и ставрогинского садизма.

Запретных, в общем-то, доселе тем. От могильного заговора молчания в печати и злости-неприятия Набокова с Ходасевичем — до «Литературы с кокаином» А. Бема с констатацией ивановской попытки «сказать последнее, договорить до конца то, что таится в самой глубине подсознания».

Мережковский же и вовсе назвал поэму «гениальной». Обозначив в тексте глубину трагедии души, тоскующей по Высшему. Трагедии, не глядя на приравнивание «метафизического онанизма к реальному», модифицирующей эту тоску — русский миф, — в виде глобального сознания невозможности воплощения красоты в земном агонизирующем бытии, пропитанном и пахнущем рвотой, мочой и кровью, — в основополагающую утопию об «анти-ивановской» красоте — глубинной сущности мира и «преображающей силе бытия».

1950-е гг. На фоне критических референций — декадент, «про́клятый» поэт, ничтожный эпигон.

«Васька Розанов в стихах» — он в полной мере нравоописатель-модернист. Новатор. Синхронно — изысканнейший лирик. Выносящий места силы и болевые центры в сферу неведомого. В мире же людей и машин восславляя закономерность… случая.

В СССР в ту пору ивановское стенающее: «Над розовым морем вставала луна. Во льду зеленела бутылка вина…» — в исполнении А. Вертинского звучало с невероятного множества эстрад…

Что только раззадоривало враждебность совцензоров. Пригибая и морально принижая популярнейшего певца ушедшей эпохи, недавно вернувшегося из «визжащих гудками» и огнями заграничных странствий. Покаявшегося и «как бы» прощённого великим кормчим.

Послевоенный Г. Иванов, пишущий в эти годы лучшие стихи, — со свойственным ему блеском антиномий, двойственности суждений, нескончаемых «наоборотов», также интертекстуальности (с вплетением «достоевщинки», бурлеска), точнее, центонизации, — создаёт сам из себя, своего психотипа, фигуры некий миф саморазрушения. Сотканный из нищеты, болезней и алкоголя.

Одновременно не выходя из роли Иванова-«Баронессы» — «на синем белая полоска, граница счастья и беды». Прозванного так во времена эгофутуристической юности в честь своей матери: потомственной дворянки баронессы В. Бир-Брац-Брауэр ван Бренштейн. По-тиняковски, в духе «дайте мне ярмо на шею, но дозвольте мне поесть», — «перебодлеривая» Бодлера.

Правда, былая слава первого поэта эмиграции бывшему «лощёному снобу» уже, увы, не помогала.

На одно из последних его выступлений-показов «разъедающего скепсиса», в Париже, пришло около тридцати человек.

Невзирая на приверженность старомодным цилиндрам, припомаженным волосам и дорогим жилетам с винным пятном на видном месте, — его изношенные, прохудившиеся шёлковые платья стали никому не интересны. Потому как псковские мужички и чухонки-молочницы «ни в фалдах, ни в голых плечах не нуждались».

Равно ахматовская шаль — у Блока испанская, у Мандельштама ложноклассическая, у Гумилёва жёлто-восточная — к этому времени превратилась в простой «бабий платок». Накинутый на зябкие плечи. Будто гоголевская шинель «на петербургском промозглом зимнем ветру в парижских июльских сумерках» (А. Ранчин).

 

…Тихо перелистываю «Розы» —

«Кабы на цветы да не морозы»!

 

Так скабрезно и грустно их, «Ахматовой, Паллады, Саломеи», райский Серебряный век, — а для меня, признаюсь: Бриллиантовый, Платиновый до скончания дней… — канул в Лету.

 

Падает песня в предвечную тьму,

Падает мёртвая скрипка за ней...

И, неподвластна уже никому,

В тысячу раз тяжелей и нежней,

Слаще и горестней в тысячу раз,

Тысячью звёзд, что на небе горит,

Тысячью слёз из растерянных глаз —

Чудное эхо её повторит.

 

песня, после смерти автора сохранившая и озарившая сонмы и сонмы творческих и литературоведческих тайн, автомифов, не разгаданных при жизни.

Ища и находя в синем платье возлюбленной ивановского «атома», символизирующей Россию, обноски синего плаща блоковской Дамы, превращаясь в её потешную тень. А в звоне «бубенцов издалека» — кальку с романса имажиниста Кусикова. Обращённого опять-таки в блоковскую — кто бы сомневался — «чёрную» музы́ку.

Вплоть до невероятного разрешения вопроса с хронологией создания сборника «Посмертный дневник» («А что такое вдохновенье?..»), ставшего «катарсисом едва ли не в чистом виде» (Е. Витковский).

Написанного, точнее, дописанного, оказывается, женой Г. Иванова — И. Одоевцевой. Опиравшейся в работе на всевозможные разрозненные и разбросанные обрывки. Найденные в несчётных блокнотах и книжечках мужа. О чём она поведала уже после триумфального и одновременно трагического возвращения в СССР — в 1987 г.

Но то уже совсем, совсем другая история...

«В моём сознании законы жизни тесно переплетаются с законами сна. Благодаря этому перспектива мира сильно искажена в моих глазах. Но это как раз единственное, что ещё отделяет меня от всепоглощающего мирового уродства». Г. Иванов

Привязка к тегам Poetry

Комментарии

Филип Ларкин. Переводы
СВАДЬБЫ В ТРОИЦУ   Я в Троицу едва не опоздал На поезд свой, Но где-то в час ворвался на вокзал И заскочил в вагон полупустой, Все настежь окна, жарятся мозги, Нет мыслей, и помчало старик...