6

Так как три существования, из которых два природных и одно неподвижное, о последнем нужно сказать, что неподвижное существование не может не быть вечным. Ведь существования стоят во главе всего существующего, и если все они подвергутся разрушению, то будет разрушено всё. Но нельзя породить или разрушить движение, оно было всегда, или время. Ведь чтобы сказать «раньше» или «позже» и требуется время. 

1

(1059а) Что мудрость, в общем – наука о началах, очевидно из сказанного в начале, когда мы застревали в сказанном другими о началах. Но сейчас мы застреваем на другом вопросе: одна предполагается наука мудрость или много? 

Если одна наука, то любая наука всегда изучает противоположности, а начала не могут быть противоположными. А если много наук, то какие это науки? 

«Игра в шахматы», раздел «Бесплодной земли» Элиота, казалось бы, прекрасно исследованный текст. При этом не указывается один возможный источник: первая эпиграмма второй книги Марциала. В этой вводной эпиграмме Марциал больше всего размышляет о самой материи своего сочинительства: почему небольшая книга эпиграмм предпочтительнее серьезной книги. Она экономит писчий материал (charta), она освобождает время переписчиков для работы над менее досужими (nec… nugis) сочинениями, читатель не отбросит ее с ненавистью. Наконец, она не прервет естественное течение пира:

te conuiua leget mixto quincunce, sed ante 

incipiat positus quam tepuisse calix

14

Очевидно из сказанного, что получается у тех, кто говорит, что идеи – отдельные сущности, и одновременно придумывает, что вид состоит из рода и отличительных особенностей. Ведь если «идеи» есть, и «живое существо» и в человеке и в лошади, то либо это одно «живое существо», либо всякий раз разное. Если исходить из формулы, то одно, потому что мы говорим о разных вещах, но всякий раз говорим одно: «живое существо». А также если есть «человек сам по себе», как определяемое отдельно, то необходимо, чтобы его составные части, как «живое существо» и «двуногое» тоже имели бы свое значение и имели бы обособленное существование. И то же самое нужно сказать о «живом существе». 

1

Мы обозреваем существование: ведь мы посягаем на начала и причины существований. И если «всё» -- это нечто целое, то существование – первичная часть целого. А если «всё» -- это последовательность, то всё равно сначала существование, потом качество, а потом только количество. Что не существование, то и не существует как таковое, но выступает как качество или движение. Если мы определим что-то как «не белое», «не прямое», то мы просто признаем, что существует что-то не белое. 

Ничего кроме существования не существует самостоятельно. В пользу этого свидетельствует и проделанная древними работа: они отыскивали начала, элементы и причины. 

10

Всякое определение – мера. Но всякая мера состоит из частей, и как мера соотносится с вещью, так и ее части – с частями вещи. Сразу вопрос. Выводится ли мера частей из меры целого или нет? Мы видим, что иногда выводится, а иногда нет. 

Так, чтобы измерить круг, не надо мерить его отрезки. Но чтобы измерить слог, надо учесть все буквы. Хотя круг так же делится на отрезки, как слог делится на буквы. 

Мы зашли в тупик. Если мы отказываемся называть определением формулу присоединения («это когда…»), то как можно дать определение не простым вещам, а сочетаниям? мы поневоле будем говорить сначала об одном, а потом о другом. 

Например, есть нос, он изогнутый и курносый, и мы будем говорить, что «когда он такой-то с таким-то». Ведь нос не страдает курносостью или изогнутостью, но таков сам по себе. Это не то что «Каллий белый» или «Человек белый», где это привходящее свойство человека, -- но это как для животного мужской пол, или для количества наличие равного количества, или для всего заявившего о себе то, что о нём заявляют. 

1

Семь букв, три слога, слово, имя -- ты,

Сиянье из небесной темноты.

Семь букв, как цепь стальная -- не порвать,

Семь букв, до смерти их не дописать.

1

Созерцать истину то затруднительно, то легко. Примета проста: никто не настигает истину торжественно, но и не терпит полного поражения, но каждый говорит что-то «о природе», и всякий раз хоть какой-то вклад вносит в победу: а вместе получается уже значительная совокупность. Так и бывает, прямо как в поговорке «В широкие ворота не промахнешься». Поэтому истина легко дается, но трудно удержать целое, разбираясь с частями, отсюда и трудности. 

Небольшая поэма (двенадцать шестнадцатистиший с перекрестной рифмовкой) «Из Апокалипсиса» (Париж, 1945) Сергея Маковского, знаменитого поэта, искусствоведа и мемуариста, сжато перелагает библейскую книгу, понимая ее как описание мистерии, в центре которой мы все оказались; но мистерия вполне реконструкция, на основе необходимого минимума знаний об античных мистериях.

В начале «Колец Сатурна» Винфрида Зебальд загадочно говорит о том, что «Урок анатомии» отвечает желаниям самого общества выйти из тьмы на свет. «Оно (вскрытие) было важной датой в календаре тогдашнего общества, полагавшего, что оно выходит из тьмы на свет». Но в середине зимы, после солнцеворота, лекции проводились не из символических, а практических соображений: трупы дольше оставались свежими. Выход на свет -- тогда просто возможность увидеть увиденное, просветиться уже мелькнувшим светом, который манит молодых врачей и неопытных зрителей. Но почему Зебальд заговорил о том, что новинка науки, новинка очень дорогая, стала и модным зрелищем, и началом просвещения. Что отмеряет такой календарь?

О существующем говорят в различных смыслах, и выше мы уже говорили, в скольких. Можно говорить о существовании чего-то вообще и чего-то определенного, о существовании такого-то количества и такого-то качества – о любом разряде бытия говорят, что он «существует». 

Но при таком большом количестве значений очевидно, что первое из них «что это существует» -- так обозначают существование. Когда мы говорим о качестве вещи, мы говорим, хорошая она или плохая, но не что она в три аршина или что она человек. А когда говорим, что это за вещь, не говорим, что она белая, горячая или в три аршина, но говорим, что это человек или что это бог. 

Выход поэтического собрания Василия Кондратьева (1967--1999) нельзя не отметить. В элегическом тетраптихе Василия Кондратьева “Сон по дороге домой” (1988), памяти Геннадия Шмакова, третья часть заканчивается строками

Тень чумы мышью вползает в жилище,
синей змейкой, как в чаше у Иоанна,
корневищем
совокупления голубых вен.

Обращаясь к изображениям Прокриды, мы видим, что в старых изображениях, как у Пьеро ди Козимо (1495) или Веронезе (1580) Прокрида ранена так, что склоняется головой вперед, словно от изнеможения и внимательного отчаяния. В более поздних вариантах, как у А. Макко (1793) и тем более у Дж.Р.С. Стэнхоупа (1872), раненая Прокрида запрокидывает голову и закатывает глаза, в жесте длящейся агонии.

Д.Н. Сабировой

Мария Полидури (1902—1930) неизвестна русскому читателю, хотя кого не тронет ее история отношений с Костасом Кариотакисом, поэтом. Эти новые Сапфо и Алкей любили друг друга, но у него был сифилис, у нее – туберкулез. Пережить судьбы проклятых поэтов им пришлось телом, а не чувством.

Всем памятны строки «Марбурга» Пастернака:

Ведь ночи играть садятся в шахматы
Со мной на лунном паркетном полу.
Акацией пахнет, и окна распахнуты,
И страсть, как свидетель, седеет в углу.

И тополь — король. Я играю с бессонницей.
И ферзь — соловей. Я тянусь к соловью.
И ночь побеждает, фигуры сторонятся,
Я белое утро в лицо узнаю.

Превращение блестящего паркета при свете луны в шахматный пол – разумеется, в традиции европейской живописи, в которой шахматный (или более сложный) рисунок пола был обычным в парадной зале, в которой в конце концов проходит свадьба, священное сочетание.

"Страна квадратных подбородков" -- СССР? США? 

Знаменитые строки стихотворения Елены Шварц: 

Давид кубический приплыл

В страну квадратных подбородков

-- вызывают недоумение: приплыть можно по океану, в страну небоскребов. Но квадратные подбородки -- изображение рабочих на советских плакатах, предмет многих карикатур и пародий. Так что мы читаем: переезд Бурлюка в США и неудачные попытки карьеры или возвращение его наследия скрытыми путями в СССР? Далее в стихотворении Бурлюк "матюгнулся", и это не прибавляет ясности: можно было материться в США, жалуясь на непонимание в новом свете, но материться в СССР как раз означало получить наказание за мелкое хулиганство и стать маргиналом. В обоих случаях образ маргинала важнее географической привязки. 

«Система философiи» о. Серапиона (Машина), вдохновившая Павла Флоренского на создание «Опыта Θеодицеи» -- редкий случай философской системы, в которой Gestalt всегда предпочитается Bild’у, а эйдос -- иконе. Математические символы для философа -- это прежде всего структуры опыта, который существует как императивный принцип создания новых порядков, а метафизическое отношение понимается как эйдетическое отношение к уже возникшей истине опыта. Тем интереснее отсылки к искусству в этой системе, в которой искусство может пониматься разве как ритм, сопровождающий явления, но не определяющий само развертывание порядка этих явлений.

Стихотворение Аронзона 1960 г. кажется только петербургским: воспоминание о Петербурге в Ленинграде. Но Петербург нельзя вспомнить просто как быль на плоскости хроники, это всегда смещение взгляда, смещение чувства и смещение пространства.

По вестибюльной скуке города
передвечернего, по скуке
к дождю приподнятого ворота
я узнаю о Петербурге
подробности, и с ними в саду
иду и мыслю непрестанно,
пока слагается в осадок
рассказ о буднях арестанта.

«Литературные жанры», монументальное произведение патриарха бельгийского символизма Констана Монталя, удивляет сразу: жанров шесть, а не классицистские эпос, лирика и драма, воспетые немецким идеализмом как праформы исторического опыта. Эпос со свитком, лирика с восковой дощечкой и драма с маской легко опознаются, и опознаются скорее по популярным рассказам об античности, сколько патетического исторического момента было в развертывании свитка, и как беглые мысли и минутные чувства можно было запечатлеть на легком воске, оживляемом вдохновением.

И.В. Ерохиной

«Лебедь» Леонида Аронзона, сонет-манифест, и понятен, и ускользает от понимания. Это менее всего «гротескное» стихотворение, если под гротеском понимать сшивание несовместимых образов на нитку колеблющейся семантики. Напротив, это антигротеск -- ни один из образов не может перерастать в другой, как тело человека из завитка, только потому что мы заранее изучили, что тело бывает и человеческим, и растительным. Последователь Заболоцкого, Аронзон наоборот, смотрит, как тела природы разрывают готовые словарные значения, как они выбиваются из привычных емкостей смысла.

1

Что слово «одно» имеет много значений, об этом мы говорили раньше, разбирая многозначность слов. Но сколь бы различно ни употреблялось это слово, «одно», когда означает самостоятельное существование, а не существенный признак, имеет четыре главных значения.

«Одно» – это непрерывная вещь, простирающаяся без разрывов, как ей подсказала природа, без всяких связующих пут или уз. Тем эта вещь плотнее и исконней, чем менее резки в ней перемены и глаже ход.

В европейской культуре обычно вода уносит память, по реке забвения, а воздух ее приносит, на легких крыльях небесных вестников. У Мандельштама иначе: вода всё время “учит”, в точности отражая будущее, звезду “к рождеству”, и прокладывая верный путь для будущей памяти, а память уносит воздух, “смутой пьяный”, ветер исчезает без следа. Воздух может быть свиреп и холоден, ветер “бьет соленым покрывалом”, это вовсе не огненный эфир, воспитывающий зрение, а если он “утешенье привез”, то это забвенье военных катастроф.

Девятая книга «Метафизики» посвящена в основном действительности: Аристотель не берет онтологические понятия как что-то готовое, но всякий раз расчищает им место среди заблуждений и затруднений нашего языка, меняя слайд за слайдом и аспект за аспектом. Весьма трудно переводить эту книгу, потому что не сразу представляешь, какие заблуждения угнетали слушателей, но радуешься, когда понимаешь, каким счастьем становилось понимание происходящего. В этом переводе мы еще недостаточно смелы, но смелости наберемся при сведении всех книг, а перевести надо, потому что Первов и Розанов перевели только первые пять книг, а Лосев только 13 и 14 книгу. Остальные книги ждут смелых слушателей.

«Капричос» Улитина посвящен переходу от одного способа размножения текстов к другому, при котором они не будут гибнуть. Старый способ сравнивается с «письмами королевы в ночь перед убийством», с исполнением Баха на электронном баяне, умением «читать навзрыд», а не «запоем» их гибель сравнивается с превращением особняков в НИИ.

Образы эти указывают на пользование подручными средствами для создания произведений, которые должны иметь широкую огласку, но средства оказываются сильнее возможностей. Один из погибших романов «про атомное оружие» – ядерная война и понимается как такая же катастрофа, когда после нее приходится примитивными орудиями создавать жизнь в мире.